В центре, выделяясь ростом, стоял сам вождь. Огромный, мощный, в шлеме из высушенной рыбьей кожи, с длинным, тяжелым кампаланом в руке. Он казался мифическим великаном, готовым сразиться с левиафаном.

— Красиво стоят, — профессионально оценил Элькано. — Плотненько. Одной картечи хватило бы...

— Готовьте шлюпки, — приказал Алексей. — Но десант не высаживать. Держитесь у кромки рифа. Только демонстрация.

Сорок девять испанцев — отборные бойцы, ветераны — спустились в лодки. Они гребли к берегу молча, без криков. Но они остановились у кромки рифа, там, где глубина резко падала и вода доходила до пояса. Дальше они не пошли.

Туземцы взревели. Они ждали атаки. Они начали входить в воду, размахивая мечами, чтобы встретить врага в своей стихии.

Алексей поднял руку с красным платком.

На «Тринидаде» канониры поднесли тлеющие фитили к запалам. Пушки левого борта были задраны максимально вверх, на предельный угол возвышения. В стволах лежали не каменные ядра, а специальные снаряды — каркасы, начиненные просмоленной паклей, серой и пороховой мякотью.

— Огонь! — скомандовал Алексей, резко опустив руку.

Грохот разорвал утреннюю тишину, заставив птиц взлететь с деревьев на соседних островах.

Густой дым окутал корабли.

Туземцы на пляже пригнулись, закрывая головы щитами, ожидая смерти. Но ядра пролетели высоко над их головами.

Они засвистели, как рассерженные огненные демоны, оставляя дымный след в небе, и упали далеко позади строя.

В пальмовую рощу.

Прямо в центр деревни Булая.

Секунда тишины. Казалось, промах. Туземцы начали поднимать головы, готовясь смеяться.

А потом из-за деревьев повалил густой, черный, жирный дым.

Сухие крыши хижин, нагретые солнцем, вспыхнули как порох. Огонь, раздуваемый свежим утренним ветром с моря, мгновенно перекинулся с дома на дом, пожирая тростник и бамбук.

Крики ярости на пляже сменились криками ужаса.

Воины обернулись. Они увидели, как их дома превращаются в гигантские факелы. Они услышали плач женщин и детей, которые остались в деревне, надеясь на защиту мужей.

Строй дрогнул. Монолит рассыпался.

— Держите строй! — кричал Лапу-Лапу, бегая вдоль рядов и пытаясь остановить своих людей ударами плашмя. — Это обман! Не смотрите назад! Враг здесь, в воде!

Но инстинкт был сильнее дисциплины. Инстинкт сохранения рода.

Сначала побежали те, чьи дома были ближе к краю деревни. Потом, видя это, побежали остальные.

Армия рассыпалась на глазах. Воины бросали щиты, копья и бежали спасать свои семьи, свое имущество, своих свиней. Пляж опустел за считанные минуты.

На песке остался только отряд личной гвардии вождя. Человек сто. Самые преданные, связанные клятвой крови.

И сам Лапу-Лапу.

Он стоял по колено в воде, глядя на горящую деревню, а потом медленно перевел взгляд на корабли. В его глазах была не ненависть. В них было потрясение. Он понял, что его обыграли. Не силой, не доблестью, а подлостью. Или умом, которого он не ожидал от варваров.

Алексей кивнул своим людям в шлюпках.

— Вперед. Но не стрелять, пока я не скажу. Арбалеты на взвод.

Шлюпки преодолели риф. Сорок девять испанцев выпрыгнули в воду, подняв тучи брызг.

Они шли медленно, цепью, держа арбалеты наготове.

Лапу-Лапу поднял свой огромный меч, указывая острием на Алексея.

— Вы сожгли мой дом! — закричал он. Его голос, полный боли и ярости, перекрывал треск пожара. — Вы трусы! Вы шакалы! Выходите биться, если у вас есть хоть капля чести!

Алексей вышел вперед, раздвигая воду ногами. Идти было трудно, дно было илистым, вязким, засасывающим сапоги.

Он снял шлем и отдал его оруженосцу. Он хотел, чтобы вождь видел его лицо.

— Я не сжег твой дом, Лапу-Лапу! — крикнул он в ответ, стараясь перекричать ветер. — Я зажег сигнальный огонь! Чтобы ты меня услышал!

— Ты убил моих женщин!

— Нет! Мои люди стреляли в крыши. Женщины успели убежать. Посмотри!

Действительно, из горящей деревни выбегали люди с узлами вещей. Никто не лежал мертвым на песке.

Алексей остановился в двадцати шагах от вождя. Дистанция броска копья.

За его спиной стояли арбалетчики, готовые нашпиговать Лапу-Лапу болтами при первом же резком движении. Одно слово — и вождь превратится в ежа.

Но Алексей поднял пустые руки, показывая ладони.

— Я мог убить тебя, вождь. Мои пушки могли превратить этот пляж в мясорубку, смешав песок с кишками. Но я не сделал этого.

— Почему? — Лапу-Лапу тяжело дышал. Его мощная грудь ходила ходуном, вены на шее вздулись. Он был готов к смерти, но не к разговору.

— Потому что мертвый ты мне не нужен, — честно ответил Алексей. — Мертвый вождь — это легенда. Это мученик, за которого будут мстить дети. А живой вождь — это партнер.

— Я не буду рабом твоего толстого друга Хумабона! — прорычал Лапу-Лапу, сжимая рукоять меча так, что побелели пальцы. — Я лучше умру!

— Я тоже не буду его рабом, — спокойно, почти интимно ответил Алексей.

Лапу-Лапу замер. Он не ожидал этого. Сценарий врага сломался.

— Хумабон хочет твоей смерти, — продолжил Алексей, делая шаг вперед. Рискованный шаг в зону поражения. — Он хотел, чтобы мы убили друг друга здесь, в этой воде. Если я убью тебя, он заберет твой остров и твоих женщин. Если ты убьешь меня, он заберет мои корабли и мои пушки. Он смеется над нами обоими, сидя в своей лодке.

Алексей достал из-за пояса не кинжал, а свернутый в трубку пергамент с печатью.

— Я предлагаю тебе сделку, Лапу-Лапу. Не войну. Не рабство. Сделку. Равный с равным.

— Какую? — вождь не опустил меч, но в его голосе появилось любопытство, перевешивающее ярость.

— Ты признаешь власть Испании. Формально. Для бумаги. Ты платишь дань. Но не золотом. Ты платишь кокосами, свиньями и водой для моих кораблей.

— А что получу я? — спросил вождь, прищуриваясь.

— Ты останешься вождем Мактана. И... — Алексей улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен, — ты получишь право торговать со мной напрямую. Минуя Хумабона. Я дам тебе железо. Я дам тебе ножи, топоры, гвозди. Я дам тебе те самые «громовые палки». И тогда Хумабон никогда, слышишь, никогда не посмеет посмотреть на твой остров косо. Ты станешь самым сильным вождем после него. А может, и вместо него.

Лапу-Лапу молчал. Он смотрел на горящую деревню, на своих разбежавшихся воинов, на флот Хумабона, который маячил вдалеке, не смея приблизиться. Он смотрел на странного белого человека, который пришел с огнем, но предлагал оружие против своего же союзника.

Это ломало все шаблоны. Это было предательство. Это была подлость. И это была высокая политика.

— Ты змея, — сказал вождь, глядя Алексею прямо в глаза. — У тебя раздвоенный язык. Ты говоришь одно, а делаешь другое.

— Я торговец, — ответил Алексей, не отводя взгляда. — И я предлагаю тебе лучшую цену на этом рынке. Жизнь, власть и железо в обмен на гордость и пару свиней. Решай, Лапу-Лапу. Прилив начинается. Скоро вода поднимется, и говорить будет сложнее. Мои арбалеты заряжены.

Вождь медленно, очень медленно опустил меч. Острие коснулось воды.

— Покажи мне железо, — хрипло сказал он.

Алексей выдохнул. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица.

Сделка состоялась. История изменила русло.

Солнце встало над проливом между Себу и Мактаном, огромное, багровое, словно налитое кровью, предвещая день, который должен был стать днем великой жатвы смерти. Вода, обычно лазурная и прозрачная, сегодня казалась тяжелой, маслянистой, отливающей свинцом, словно само море напряглось в ожидании удара.

Флотилия раджи Хумабона уже заняла лучшие места в этом смертельном театре. Сотни лодок-проа, украшенных пестрыми перьями, пальмовыми листьями и боевыми знаменами, выстроились широким полумесяцем на безопасном расстоянии от берега Мактана. Это был амфитеатр, а раджа Себу сидел в своей огромной королевской ладье под пурпурным шелковым балдахином, как император в ложе Колизея. Он был окружен наложницами, которые обмахивали его опахалами из павлиньих перьев, и слугами, подносящими охлажденное вино. Он шутил, смеялся, показывая черные от бетеля зубы, и делал ставки со своими визирями на то, сколько голов принесут сегодня «белые братья». Для него, хитрого политика и циничного правителя, это было просто шоу. Гладиаторские бои, где он был зрителем, а испанцы — экзотическими зверями, выпущенными на арену, чтобы разорвать его врагов или погибнуть самим. В любом случае, он оставался в выигрыше.