Но Алексей не был рыцарем, скованным кодексом чести. Он был кризис-менеджером. И он знал главное правило: эмоции — это прямые убытки. Гнев — это путь к банкротству.

— Я принимаю вызов, — сказал он громко и спокойно, так, чтобы его слышали и Хумабон, и матросы, и офицеры.

Раджа расплылся в широкой, хищной улыбке.

— Слава Богу! Я дам тебе тысячу своих лучших воинов, брат! Мы высадимся вместе и сотрем их в порошок! Мы сожжем их деревни дотла!

— Нет, — отрезал Алексей, поднимая руку. — Твои воины останутся в лодках. Они не ступят на берег, пока я не разрешу.

— Смотреть? — Хумабон опешил, его улыбка сползла. — Но их много! Ты хочешь погибнуть?

— Я хочу показать вам, как воюют боги. Один бог стоит тысячи смертных. Смотрите и учитесь.

Это была ложь. Наглая, расчетливая ложь. Алексей не собирался воевать в одиночку. Но ему нужно было, чтобы туземцы Хумабона не путались под ногами, не создавали хаос и, самое главное, не ударили испанцам в спину в самый ответственный момент, если чаша весов качнется не туда.

— Лапу-Лапу — это проблемный актив, — прошептал он себе под нос, когда раджа, кланяясь, покинул корабль. — Токсичный актив. Его нужно не уничтожить — это слишком дорого, грязно и неэффективно. Его нужно реструктуризировать. Поглотить.

Вечер перед битвой был удушающе жарким. Воздух был густым, как сладкий сироп, он лип к коже, затруднял дыхание. Гроза собиралась где-то за горизонтом, но никак не могла разразиться.

Алексей собрал военный совет в своей каюте. Элькано, Пигафетта, констебль Эспиноса, кормчий Карвальо. Все они сидели вокруг стола, на котором была разложена карта, и смотрели на адмирала с нескрываемой тревогой. Они помнили голод в океане, помнили бунты в Патагонии. Они выжили не для того, чтобы умереть здесь, на краю света, за амбиции толстого раджи.

— Мы не пойдем в лобовую атаку, — сказал Алексей сразу, опережая вопросы. — Это самоубийство. Идти по пояс в воде, в тяжелых доспехах, под градом стрел против толпы дикарей — глупость.

— Но вы обещали Хумабону... — начал Эспиноса, хмуря брови.

— Я обещал ему победу. Я не обещал ему красивую кавалерийскую атаку в духе рыцарских романов. Победа не пахнет розами, Гонсало.

Алексей ткнул пальцем в карту, которую он нарисовал по памяти, используя данные из учебников истории и свои наблюдения.

— Смотрите. Здесь, перед пляжем, рифы. Острые как ножи. Корабли не подойдут ближе километра. Шлюпки сядут на мель в двухстах-трехстах метрах от берега. Нам придется десантироваться в воду. Ноги будут вязнуть в иле. Маневренность нулевая.

— И что мы будем делать? — спросил Элькано, нервно постукивая пальцами по эфесу. — Если мы не подойдем, они нас просто расстреляют или окружат. Их полторы тысячи, сеньор!

— Мы сменим правила игры. Мы не будем играть по их правилам.

Алексей достал из сундука странный предмет. Это был не меч, не пистолет и не арбалет. Это была связка самодельных снарядов — каркасов, сплетенных из проволоки и пропитанной смолой пакли, внутри которых были мешочки с порохом и серой. И большое, начищенное до блеска медное зеркало.

— Завтра будет отлив, — продолжил он, глядя на своих офицеров. — Лапу-Лапу ждет, что мы высадимся, как герои. Он соберет всех своих людей на пляже, чтобы встретить нас. Полторы тысячи человек в одной куче, плотным строем. Идеальная мишень.

— Но пушки не достанут! — возразил главный канонир, старый немец Ганс. — Дальность фальконетов — пятьсот-шестьсот метров прицельно. Ядра просто шлепнутся в воду.

— Пушки не достанут до пляжа, — кивнул Алексей, и его глаза сверкнули холодным огнем. — Но при навесной траектории, если задрать стволы, они достанут до деревни.

В каюте повисла звенящая тишина. Слышно было только дыхание людей и скрип мачты.

— Деревня Булая находится сразу за пальмовой рощей, — пояснил Алексей, водя пальцем по карте. — Хижины из бамбука, крыши из сухих пальмовых листьев. Жара стоит уже неделю. Все сухое, как порох. Если мы ударим зажигательными ядрами по навесной траектории...

— Мы сожжем их дома, пока они стоят на пляже, — закончил мысль Элькано. В его глазах загорелся огонь понимания и восхищения. — Мы ударим им в спину огнем.

— Именно. Мы создадим у них в тылу ад. Панику. Хаос. Когда у солдата горит дом, где спрятаны его жена, дети и все имущество, он перестает думать о славе. Он перестает быть воином. Он становится погорельцем. Он бежит спасать свое барахло.

— А Лапу-Лапу? — спросил Пигафетта, быстро записывая что-то в свой блокнот. — Он ведь вождь. Он не побежит.

— А Лапу-Лапу останется на пляже. Один или с горсткой верных фанатиков. И тогда мы поговорим.

— Поговорим? — удивился Карвальо, едва не поперхнувшись вином. — С дикарем, который прислал вам гнилые бананы и назвал мусором? Вы хотите вести переговоры с трупом?

— Хуан, — Алексей посмотрел на него тяжелым, давящим взглядом. — В большом бизнесе нет друзей и врагов. Нет чести и обид. Есть контрагенты. Есть партнеры и конкуренты. Лапу-Лапу — сильный лидер. У него есть харизма, есть воля. Если я убью его, на его место придет другой, возможно, хуже. Или начнется хаос, гражданская война между кланами. А хаос мне не нужен. Мне нужен порядок. Стабильность. Мне нужен вассал, который ненавидит Хумабона так же сильно, как я ему не доверяю.

Он обвел взглядом своих людей, заставляя каждого поверить в этот план.

— Завтра мы не будем героями. Завтра мы не будем рыцарями. Завтра мы будем инженерами и циничными ублюдками. Мы демонтируем их сопротивление по винтику, используя психологию и физику.

Ночь прошла без сна.

Алексей лежал на койке, слушая плеск волн о борт. Система молчала, не выдавая подсказок, но он физически чувствовал ее присутствие. Невидимый таймер тикал, отсчитывая минуты до рассвета.

Он вспоминал Инти. Ее прощальные слова о том, что он пустой. О том, что его бог ест сердца.

— Может, она и права, — прошептал он в темноту, глядя на пляшущие тени от лампады. — Мой бог действительно ненасытен. Но мой бог хотя бы дает чек об оплате. А ее боги просто берут жертвы и молчат.

Он думал о Лапу-Лапу. В той истории, которую он знал, этот вождь стал национальным героем Филиппин. Символом сопротивления. Первым азиатом, давшим отпор европейским колонизаторам. Памятник ему стоит на Мактане — бронзовый гигант с мечом и щитом.

— Прости, парень, — подумал Алексей с грустной усмешкой. — Но в моей версии истории памятника тебе не будет. По крайней мере, посмертного. Зато ты останешься жив. И, возможно, станешь богаче самого Хумабона.

Он встал, налил себе воды из кувшина. Руки не дрожали.

Страх ушел. Остался только холодный, кристально чистый расчет. Он чувствовал себя хирургом перед сложнейшей операцией. Пациент (история) лежал на столе под наркозом. Инструменты были простерилизованы. Осталось сделать разрез и вырезать опухоль, не задев жизненно важные органы.

Утром, когда небо стало серым, флот двинулся к Мактану.

Три корабля — «Тринидад», «Виктория» и «Консепсьон» — шли строгим кильватерным строем. За ними, на безопасном расстоянии, соблюдая дистанцию, следовала пестрая флотилия Хумабона — сотни раскрашенных лодок, полных воинов с копьями. Раджа хотел зрелищ. Он хотел видеть кровь, хотел видеть триумф своего нового бога.

Алексей стоял на мостике, облаченный не в полные латы, а в легкую кирасу и шлем-морион. На ноги он надел высокие сапоги, а не железные поножи. Если придется плавать, железо станет гробом, утянет на дно быстрее камня.

— Глубина? — спросил он лотового, который мерил дно с носа.

— Десять саженей! Восемь! Пять! Рифы под килем!

— Стоп машины... то есть, суши весла! — оговорился Алексей по привычке из будущего. — Отдать якоря!

Корабли встали, тяжело качнувшись. До берега было далеко. Слишком далеко для прицельного выстрела из мушкета, но достаточно близко, чтобы видеть муравьиную суету на пляже в подзорную трубу.

Берег кишел людьми.

Лапу-Лапу собрал всех, способных держать оружие. Полторы тысячи воинов стояли тремя огромными, плотными отрядами. Они кричали, били бамбуковыми копьями о деревянные щиты, издавая сухой, трескучий звук, показывали непристойные жесты, поворачиваясь к кораблям задом.