Он сжал зубы, подавляя стон, и поймал их в фокус.

Фрегаты. Птицы, которые никогда не садятся на воду, потому что их перья не имеют жировой смазки и намокают.

Вечером они всегда летят домой. На твердую землю.

— Элькано! — крикнул он. Голос прозвучал как хрип, похожий на скрежет камня о камень, но баск, лежавший у штурвала в полузабытьи, услышал.

— Сеньор? — Хуан Себастьян с трудом приподнял голову. Его лицо было серым, как пепел, губы покрыты коркой запекшейся крови.

— Птицы. Курс двести сорок. Поворачивай.

— Там пусто, сеньор... — прошептал Элькано, даже не глядя на компас. — Там только смерть.

— Поворачивай, черт тебя дери! — Алексей попытался встать, но ноги подогнулись. — Иди за птицами! Это наш последний шанс! Если мы промахнемся, мы сдохнем!

Корабль медленно, неохотно, повинуясь слабеющим рукам рулевого, начал менять курс. Паруса лениво хлопнули, ловя изменившийся ветер. Старый корпус застонал, словно жалуясь на беспокойство.

Остальные корабли флотилии — «Виктория» и «Консепсьон» — увидели маневр флагмана. Они послушно, как слепые щенки за матерью, повернули следом, хотя никто на их палубах не понимал, зачем адмирал ведет их в другую сторону.

Прошел час. Другой. Третий. Солнце начало клониться к закату, окрашивая океан в зловещие цвета венозной крови и расплавленного золота. Жара спала, но жажда стала невыносимой.

Алексей не опускал трубу, хотя руки онемели. Глаза слезились от напряжения, болели, будто в них насыпали песка, но он смотрел. Он вглядывался в дрожащее марево над горизонтом, пытаясь увидеть то, чего там не должно было быть.

И он увидел.

Сначала это было похоже на низкое, плотное облако, лежащее на самой воде. Темно-синее облако с неестественно четкими краями.

Но облака меняют форму, размываются ветром. Это — нет. Оно стояло твердо, как фундамент мира.

— Земля! — прохрипел он, не веря самому себе. — Земля!

Крик был тихим, не громче шепота, но он подействовал на экипаж как удар электрическим током.

Матросы, которые минуту назад казались мертвыми телами, начали шевелиться. Кто-то пополз к борту на локтях. Кто-то пытался встать, цепляясь скрюченными пальцами за ванты.

— Земля... — шелестело над палубой, как молитва. — Terra... Terra firma...

В косых лучах заходящего солнца перед ними вырастал остров. Высокий, зеленый, настоящий. Не мираж, сотканный из горячего воздуха.

Склоны гор были покрыты густым, сочным лесом. Внизу, у кромки кипящего белого прибоя, виднелись рощи кокосовых пальм. Ветер донес до них запах. Запах мокрой земли, цветов и гниющей листвы. Для людей, дышавших солью и смертью три месяца, этот запах был слаще лучших духов Парижа.

Это был Гуам. Жемчужина Марианского архипелага. Оазис жизни в пустыне смерти.

Но они были не одни. Остров был обитаем.

От берега отделились черные точки. Они быстро росли, приближаясь с невероятной скоростью. Вскоре стало видно, что это лодки.

Это были удивительные, невиданные европейцами суда. Узкие, длинные каноэ с балансирами-аутригерами, которые не давали им перевернуться, и треугольными парусами, сплетенными из пальмовых циновок. Они буквально летели по воде, едва касаясь волн, разрезая их как ножи. «Летучие проа», как позже с восхищением назовет их Пигафетта в своем дневнике.

В лодках сидели люди. Смуглые, мускулистые, с длинными черными волосами, рассыпанными по плечам. Они были почти наги, их тела блестели от масла. Они смеялись, перекрикивались гортанными голосами и указывали пальцами на огромные, неуклюжие, обросшие ракушками европейские корабли, которые казались монстрами рядом с их изящными стрекозами.

Флотилия спустила паруса. Якоря с грохотом, которого здесь не слышали никогда, ушли в прозрачную, бирюзовую воду, подняв фонтаны брызг.

Лодки туземцев — народа чаморро — мгновенно окружили корабли. Их были десятки, сотни. Они шныряли вокруг, как стая веселых, любопытных дельфинов.

— Gafas! — кричали они, протягивая руки к борту. — Gafas!

Они были быстрыми, ловкими и... абсолютно бесцеремонными. Для них понятие частной собственности не существовало. Все, что дает море, принадлежит всем.

Один из туземцев, гибкий и скользкий как угорь, вскарабкался по якорной цепи на борт «Тринидада».

Матросы, ослабевшие от голода, смотрели на него с тупым безразличием, не в силах даже поднять руку.

Туземец пробежал по палубе босыми ногами, схватил забытый кем-то плотницкий нож и, сверкнув белыми зубами в улыбке, прыгнул обратно в воду.

За ним полезли другие. Они тащили все, что плохо лежало и блестело: куски каната, одежду, сохнущую на леерах, инструменты, пустые бочонки.

— Воры! — закричал боцман, пытаясь подняться и замахнуться обломком весла. — Они грабят нас! Бей их!

На «Виктории» ситуация была еще хуже. Там чаморро, действуя слаженно, обрезали фал и пытались утащить шлюпку, привязанную к корме. Для них это была просто большая, хорошая лодка, которую море подарило им.

Алексей знал этот исторический момент до мелочей.

В той реальности, которую он помнил из книг, Магеллан пришел в ярость от такой наглости. Он, человек чести и дисциплины, воспринял это как оскорбление короны. Он назвал эти острова Islas de los Ladrones — Острова Воров. Он спустил десант из сорока вооруженных людей, высадился на берег, сжег деревню, убил семерых туземцев, чтобы вернуть свою шлюпку, и забрал еду силой.

Это был путь конкистадора. Путь огня и меча. Путь, который вел к страху и ненависти.

Но Алексей был не конкистадором. Он был кризис-менеджером. И он знал: кровь — это издержки. А издержки нужно минимизировать, особенно когда твой актив (экипаж) находится на грани банкротства (смерти).

— Не стрелять! — крикнул он своим арбалетчикам, которые уже наводили оружие на лодки, готовые устроить бойню. — Убрать арбалеты! Всем стоять!

Он с невероятным усилием поднялся, опираясь на Инти. Нога горела огнем, но он заставил себя выпрямиться.

— Помоги мне дойти до борта, — прошипел он сквозь зубы.

Девушка подставила свое хрупкое плечо. Она тоже была слаба, ее лицо осунулось, но глаза горели лихорадочным блеском понимания.

— Они дети, Алексей, — шептала она ему на ухо. — Они не злые. Они просто не знают, что такое «твое» и «мое». Они берут то, что видят, как птицы берут рыбу.

Алексей подошел к фальшборту и перегнулся через него.

Внизу, в воде, кипела жизнь. Чаморро смеялись, ныряли, перебрасывались украденными вещами, обсуждая добычу.

Алексей достал из кармана предмет, который приготовил заранее.

Длинный, ржавый, кривой железный гвоздь. Обычный кованый гвоздь, выдернутый из ящика. Мусор для Европы XVI века.

Он поднял его высоко над головой, чтобы последние лучи солнца блеснули на металле.

— Эй! — крикнул он, вкладывая в голос всю оставшуюся силу легких.

Туземцы затихли. Они посмотрели вверх, на странного бородатого человека в грязном, рваном камзоле, который стоял на фоне неба как божество.

Алексей размахнулся и бросил гвоздь в ближайшую лодку.

Он звякнул о деревянное дно, подпрыгнул и замер.

Туземец, сидевший в лодке, схватил его. Он посмотрел на него с недоверием. Попробовал на зуб. Ударил им о борт проа. Железо с хрустом вошло в твердое дерево, не сломавшись.

Глаза дикаря расширились от потрясения.

Для людей, живущих в каменном веке, не знающих плавки руды, железо было дороже золота, дороже жемчуга, дороже жизни. Это был металл богов. Твердый, острый, вечный. Из него можно сделать нож, наконечник копья, крючок, который не сломается.

Алексей жестом показал: он указал на гвоздь, потом на свой рот, потом на связку кокосов, лежащую в лодке.

«Дай мне еду, я дам тебе железо».

Туземец понял мгновенно. Он просиял. Он схватил связку кокосов и швырнул ее на палубу «Тринидада» с такой силой, что один орех раскололся. Затем он протянул руку, требуя добавки.

Алексей кивнул интенданту Мартинесу, который стоял рядом, раскрыв рот.