Он проковылял в центр, как в центр торгов, где важно не скорость, а контроль.

— Пигафетта, сундук!

Летописец, пыхтя, приволок кованый ларь — тот самый «теневой фонд», собранный в Севилье на деньги проворовавшегося интенданта. Алексей откинул крышку. Солнечный луч ударил внутрь, и толпа ахнула — и испанцы, и тамойо, потому что свет всегда одинаково работает на жадность.

Внутри не было золота. Там лежал мусор — с точки зрения Европы. Дешевые зеркальца, где лицо искажалось и плясало. Бусы всех цветов. Медные колокольчики. Отрезы красной ткани. Ножи из мягкой стали, которые тупятся о хлеб. Алексей знал: в правильном месте мусор становится валютой.

Он взял зеркальце и подошел к высокому старику в перьях. По количеству перьев можно было понять: это местный «директор», человек, который принимает решения.

— Amigo, — произнес Алексей, как универсальный код доступа. — Troca. Обмен.

Он протянул зеркало.

Вождь взял осторожно, будто держал живую рыбу. Посмотрел. Увидел свое лицо — морщинистое, раскрашенное, с расширенными глазами. Дотронулся до стекла, потом до кожи. Засмеялся. Смех был не насмешкой, а чистым открытием. Он показал зеркало другим, и те загомонили, тыча пальцами в «камень», который ловит человека.

Через минуту к ногам Алексея посыпались дары: ананасы, сладкий картофель, копченые пекари, связки птицы, рыба, листья. Ресурсы, которые в океане равны жизни.

Алексей обернулся к команде, чтобы они увидели главное.

— Вот так это работает. Мы даем им чудо, они дают нам еду и воду. Курс обмена — один к тысяче.

Он поднял связку бус, и бусы блеснули так, словно в них сидела сама прибыль.

— Эти стекляшки стоят в Севилье два мараведи. Здесь за них дадут корзину еды на неделю. Но есть правило.

Он поднял палец, как преподаватель, который говорит простое, но жизненно важное.

— Никакого железа. Никаких гвоздей, ножей, топоров, деталей с корабля. Если я увижу, что кто-то выдрал гвоздь из обшивки ради ночи с женщиной, я лично выдеру ему ногти. Железо — стратегический резерв. Понятно?

Матросы угрюмо кивнули. Разочарование от запретов боролось с видом еды и воды, и победа была не за гордостью. Рынок открылся. Торги начались.

Дни в Рио слились в пестрый калейдоскоп. Команда отъедалась. Десны переставали кровоточить. Лица возвращали цвет. Корабли кренговали на песчаных отмелях, очищая днища от ракушек, латали снасти, сушили паруса, и каждый такой день стоил дороже золота. Матросы называли это раем, потому что в раю есть две вещи: еда и женщины. Алексей видел другое: в раю люди быстро теряют осторожность, а осторожность в экспедиции дороже любого талисмана.

Пока его люди делали «портфельные инвестиции» в тела и кухню туземцев, он строил страховку от будущего. Он знал, что дальше будет не праздник. Дальше будет Патагония, холод, зимовка, и снова болезни — только без теплых ручьев и без ананасов.

Ему нужны были лекарства. Не то, что лежало в судовой аптечке — прогорклое масло, молитвы и надежда, — а настоящие действующие вещества.

Он ходил к хижинам паже — местных шаманов. Те смотрели на хромого белого человека с опаской, но Алексей говорил с ними на языке, который понимают все хранители тайн: уважение, обмен, обещание. Он не пытался крестить их и не спорил о богах. Он учился. Показывал простые фокусы с реактивами, которые утащил из корабельных запасов: вода меняла цвет, дым выходил из чаши, и в глазах паже появлялся интерес.

А потом они показывали свое.

— Это кора, — объяснял старый шаман, растирая в ступке красноватый порошок. — Она выгоняет жар из крови.

Система тут же фиксировала, будто ставила печать на контракт.

[Получен образец]: Кора хинного дерева (Cinchona)

[Фармакология]: Природный хинин

[Эффект]: Лечение малярии и лихорадки

[Ценность]: Высочайшая

Алексей скупал все, что имело смысл: листья коки, сушеную гуарану, грибы с антисептическим запахом, горькие корни, от которых язык немел. Он набивал личный сундук не золотом, которого здесь почти не было, а биологическими активами. Он строил трансатлантическую фармацевтику в масштабе одной каюты и понимал: эта «аптечка» может решить судьбу экспедиции сильнее пушек.

Но главным приобретением стала не кора и не листья.

Это случилось вечером, когда лагерь на пляже утонул в душной тропической ночи. Костры горели вдоль берега, кто-то бренчал на гитаре, слышался смех и звуки, которые не спутать ни с чем. Алексей сидел у своего шатра и смотрел в небо Южного полушария. Южный Крест сиял перевернутый и чужой, как знак того, что ты вышел за пределы привычных карт.

И вдруг тишину прорезал крик. Женский крик — не театральный, а настоящий, с болью и яростью.

Алексей схватил трость и пошел на звук, морщась от колена. Он двигался быстро, насколько мог, потому что знал: если дать человеку минуту безнаказанности, он станет зверем.

У границы джунглей двое матросов с «Сан-Антонио», пьяные от кауима, зажали в углу девушку. Она была не похожа на тамойо. Кожа светлее, черты тоньше, в осанке — непривычная гордость. На ней было не простое полотнище, а аксу — тонкое платье с геометрическим узором, который Алексей видел когда-то на музейной ткани и запомнил, как запоминают редкую монету.

Она отбивалась не как жертва, а как загнанная пума. В руке сверкнул обсидиановый нож, и на предплечье одного матроса вспыхнула красная полоса.

— Ах ты… — взревел матрос и занес кулак. — Я научу тебя уважать испанскую сталь!

Удар тростью перехватил руку в воздухе. Черное дерево глухо встретилось с костью. Матрос взвыл и схватился за предплечье.

— Ты научишься уважать устав, свинья, — сказал Алексей тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — Или я прикажу выпороть тебя так, что ты забудешь, как сидеть.

Второй попытался выпрямиться, но ноги подвели, и он рухнул в песок.

— Сеньор… мы… она сама… — лепетал он.

— Вон. Оба. На корабль. Под арест. Три дня без вина и горячей пищи. И скажите спасибо, что я не отдал вас тамойо. Они делают из врагов хорошие барабаны.

Матросы отползли, поддерживая друг друга, и тьма за спиной девушки стала чуть менее густой.

Алексей повернулся к ней. Она стояла, прижавшись к пальме, тяжело дышала, и нож все еще был в руке — теперь направленный на него. В свете костра ее глаза казались двумя темными озерами, и в них не было привычного европейцам страха.

— Calma, — сказал Алексей и поднял пустые руки. — Я не причиню вреда.

Она не сразу опустила нож. Смотрела внимательно, как он смотрел на активы перед сделкой: ищет подвох, ищет истинную цену.

— Ты не такой, как они, — произнесла она наконец.

Алексей вздрогнул. Она говорила не на языке тамойо и не на испанском. Это была смесь, но смысл прорезался ясно.

— Ты понимаешь меня? — спросил он на ломаном португальском, надеясь на совпадение корней.

Она сделала шаг вперед. Нож опустился, но не исчез.

— Я говорю на языке Солнца, — сказала она. — И слышу твой дух. Он громкий. Шумит, как водопад. В тебе живут два человека. Один хром и стар, пахнет солью и железом. Другой…

Она подошла ближе, и ее запах ударил в нос: дым, горные травы и что-то холодное, не тропическое.

— Другой пришел оттуда, где времени нет. Ты не отсюда.

Система мигнула, как будто сама не ожидала.

[Обнаружен уникальный NPC]: Инти («Солнце»)

[Происхождение]: Тауантинсуйу (Инки)

[Класс]: Ñusta (принцесса крови / жрица)

[Навыки]: Полиглот, Астрономия Анд, Предсказание погоды (интуитивное)

[Статус]: Беглянка

Рациональная часть Алексея дернулась, как прибор от перегрузки. Откуда она знала про «двух людей»? Это была ошибка Системы, совпадение, игра шаманов — или в этом мире действительно есть что-то, что не укладывается в его формулы.