Алексей стоял на баке и смотрел на неподвижную воду. В ней плавал мусор с камбуза — очистки, обрывки, что-то белесое, — и все это не думало тонуть и не думало уплывать. Корабль стоял в собственной тени, и эта тень пахла бедой. Он ловил себя на том, что слушает не море, а людей: их дыхание, их кашель, их редкие, злые слова. Когда вокруг ничего не происходит, начинается самое опасное — разговоры.

Интерфейс «Торговца Миров» был честен и бесжалостен, как бухгалтер в день закрытия года.

[Статус флота]: Стагнация

[Запасы воды]: 30% (Качество: Токсичное)

[Мораль]: 15% (Паника)

[Угроза]: Цинга (Начальная стадия)

Алексей знал, что будет дальше, и от этого знание не становилось легче. Сначала десны начнут кровоточить, и люди решат, что это от сухарей или от злости. Потом выпадут зубы, и уже нельзя будет делать вид, что «само пройдет». Потом старые раны откроются, будто их нанесли вчера. И наконец придет смерть — не красивая, не героическая, а грязная: внутреннее кровотечение, истощение, слабость, когда человек просто не встает. Цинга была дефолтом тела. Организм терял «ликвидность», и никакой молитвой это не закрыть.

Вода в бочках уже начала пахнуть болотом. Она была зеленоватой, слизистой, будто кто-то сварил в ней траву и забыл на солнце. Но люди пили, потому что жажда не спрашивает, чисто ли. Пили и морщились, и от этого морщились еще злее. Алексей видел, как растет напряжение: не как буря, а как давление перед взрывом.

— Сеньор адмирал, — подошел кок, и голос у него был виноватый, как у человека, который принес плохой отчет. — Мука кончилась. Осталась только та, что с червями. И крысы… они сожрали последние запасы фасоли.

Кок, толстый баск по имени Санчо, выглядел так, будто сам скоро начнет таять, хотя живот все еще выпирал из-под грязного фартука. На нем держалась кухня, а кухня держала людей в границе между «терпимо» и «мы сейчас начнем резать друг друга».

Алексей обернулся и повторил, будто пробуя слово на вкус:

— Крысы?

В голове щелкнуло. Там, где у других была брезгливость, у него включилась привычка искать возможность. Крысы — это свежее мясо. Не деликатес, не праздник, а биодобавка. Внутренности, кровь, жир. То, что не пролежало годами в мешке, не превратилось в мертвую сухомятку.

— Санчо, — сказал Алексей тихо. — Поймай их. Всех, кого сможешь. И свари.

Кок моргнул, будто его ударили по затылку.

— Сварить… крыс, сеньор? Но это же дьявольское отродье. Они разносят чуму. Команда взбунтуется, если узнает, что мы кормим их падалью.

— Не команду, Санчо. Меня.

Алексей улыбнулся, и кок отступил на полшага. Улыбка была спокойная, но в ней чувствовалась опасная уверенность человека, который уже принял решение и теперь просто двигает фигуры.

— Приготовь к обеду. И подай на капитанский стол. Красиво подай. С чесноком, если остался.

Санчо ушел, оглядываясь, как будто боялся, что его кто-то остановит. Алексей остался на палубе и слушал, как скрипит дерево. Штиль был тишиной, но тишина тоже умела давить.

Обед на юте «Тринидада» прошел в гробовой атмосфере. За столом сидели капитаны и те, кто считал себя выше простых моряков: Мендоса, Кесада, Картахена. Они ковыряли вилками сухари и выстукивали из них долгоносиков, как бедняки выстукивают пыль из одежды. Жара отбивала аппетит, а жажда делала всех нервными. Вино было теплым и кислым. Вода — пахучей, как старый колодец.

Картахена сидел с прямой спиной, будто его не касалась ни жара, ни жажда. Он смотрел на Алексея так, как смотрят на человека, которому вот-вот предъявят обвинение. Мендоса время от времени вытирал лоб кружевным платком и делал вид, что терпит это исключительно ради короля. Кесада молчал и косился то на бочки с водой, то на горизонт, будто там мог появиться ветер из одного только желания.

Когда Санчо внес блюдо, накрытое серебряной крышкой, в воздухе что-то шевельнулось. Люди оживились. Серебро и крышка намекали на редкость, на праздник, на спасение.

— Неужели рыба? — спросил Мендоса, и голос у него стал почти человеческим. — Я бы отдал душу за кусок свежей дорады.

Алексей не ответил. Он кивнул коку. Санчо задержал дыхание и снял крышку.

На блюде лежали пять вареных крыс. Тушки серые, хвосты аккуратно свернуты кольцами, зубы торчали в посмертной усмешке. Чеснок пытался перебить запах, но получалось только хуже: чеснок и крыса вместе пахли отчаянием.

Картахена вскочил, опрокинув стул.

— Вы издеваетесь?! — выкрикнул он. — Вы подаете нам нечистоты?! Это оскорбление, Магеллан! Я знал, что вы безумец, но это… это скотство!

Алексей взял нож и вилку так, будто это был обычный кусок мяса. Он не торопился. Торопиться — значит показывать слабость.

— Сядьте, дон Хуан, — сказал он ровно. — В море нет нечистой еды. Есть еда, которая дает жизнь, и гордость, которая приносит смерть.

Он отрезал кусок от крысиной лапы, поднял вилку и отправил в рот. Вкус был мерзкий: жесткий, жилистый, с привкусом дыма и чего-то болотного. Он жевал медленно, заставляя себя не морщиться. Это было важно. Не для себя — для тех, кто смотрит.

— В их печени есть то, что удержит вам зубы, — сказал Алексей, проглотив. — Цинга уже здесь. Посмотрите на десны. Они красные? Болят?

Кесада машинально провел языком по зубам и поморщился.

— Это… правда? — спросил он осторожно, как будто боялся признать очевидное.

— Наука, — ответил Алексей. — Свежее мясо несет жизнь. Мы две недели едим мертвую сухомятку и пьем яд. Так не выживают.

Картахена презрительно сплюнул на палубу.

— Я лучше сдохну, чем буду жрать крыс, как портовый нищий!

Он развернулся и ушел, хлопнув дверью каюты так, что у Санчо дернулась рука. Мендоса последовал за ним, бросив на блюдо взгляд, полный ужаса и злости. Для него крыса была не пищей, а унижением. Унижение он не прощал.

За столом остались Алексей и отец Вальдеррама. Священник перекрестился, губы у него дрогнули.

— Бог не простит нам осквернения уст, сын мой.

— Бог дал нам этих тварей, чтобы мы выжили, отче, — спокойно сказал Алексей.

Он взял вторую крысу за хвост и протянул матросу, который стоял на вахте у штурвала. Молодой грек, тощий, с ввалившимися глазами — кожа да кости.

— Ешь. Это приказ.

Матрос колебался ровно секунду. Потом схватил тушку и впился зубами, разрывая мясо с жадностью голодного зверя. По подбородку потек жир, и в этот момент Алексей понял: решение принято не только им. Решение принято телом команды. А тело всегда честнее гордости.

С нижней палубы поднялся шум. Люди смотрели. Они видели не «безумца», который кормит крысами. Они видели капитана, который ест то же самое, что и они, и делает это первым. В океане это значило больше любых молитв.

К вечеру на «Тринидаде» началась охота. Матросы ловили крыс, жарили их на углях, варили в котелках, спорили о вкусах, как будто обсуждали рыбу на рынке. Кто-то придумал торговать: крыса стоила полдуката. На глазах Алексея родился маленький черный рынок — мерзкий, но живой. И это было лучше, чем уныние. Уныние убивает быстрее голода.

Интерфейс отреагировал сухо, но Алексей прочитал в цифрах облегчение.

[Лояльность команды]: +2% (Уважение к силе)

[Статус]: «Свой среди чужих»

Когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая воду в густой темный цвет, на ют поднялся Хуан Себастьян Элькано. Боцман оперся на планширь и молчал, будто собирал слова в кулак. Он был баском — упрямым, сильным, сдержанным. Человек моря, а не двора. С такими лучше говорить прямо.

— Сеньор, — наконец произнес он. — Люди говорят разное. Одни — что вы продали душу дьяволу и теперь питаетесь скверной. Другие — что вы знаете секреты мавров.

Алексей посмотрел на него внимательно. Элькано был важен. Не потому, что Система подсветила бы его как «ключевого персонажа», а потому что он умел думать и держать корабль. На таких держится выживание.