Я медленно сел на кровати, морщась от боли в руке (видимо старик нашел силы и как-то меня перетащил на нее со стула, на котором я отключился). За окном было уже светло — судя по всему, уже раннее утро. Значит, я проспал всю ночь.

Вот только боль…она никуда не делась. Грэм говорил про три дня вот такого ада?

И как я это должен выдержать⁈

Я сделал глубокий вдох. Спокойно, все это выдерживали. Охотники этот этап проходили без проблем, значит и я пройду — нужно просто перетерпеть.

Осторожно поднявшись я встал. Надо что-то делать, чем-то заняться, чтобы не думать о боли. Сок едкого дуба который мурлыки лизали с большим удовольствием и от которого рука горела, делал свое дело.

Ладно, за работу.

Пошатываясь, я побрёл в соседнюю комнату.

Солнечные ромашки стояли на подоконнике там, где я их оставил. И первое, что я увидел, заставило меня остановиться: та, почти погибшая ромашка выпустила несколько новых листьев. Они были нежно-зелёными, свежими, с характерным серебристым отливом по краям. Жизнь возвращалась в неё медленно, но неуклонно. Моя жива, моя подпитка делали свое дело.

Вторая тоже выпустила новые листья, но на её верхушке проклёвывалось нечто большее — маленький, плотный бутон, зачаток будущего цветка.

Утренний воздух был свежим и прохладным. Роса блестела на траве, и откуда-то со стороны леса доносилось пение птиц. Обычное утро на границе Кромки, если не считать того, что моя рука была сгустком боли.

Я осторожно поднял горшочки и вынес их наружу. По одному, конечно — надо привыкнуть работать одной рукой, потому что скоро то же самое ждет и вторую.

Грэм уже был в саду. Он медленно и осторожно пропалывал грядки и методично выдёргивал сорняки. Движения старика были спокойными, неторопливыми и ему приходилось опираться на палку при каждом наклоне.

Услышав мои шаги, он обернулся.

— А, проснулся. — Его взгляд скользнул по моему лицу, а потом остановился на руке. — Как ты?

— Боль адская, — честно признался я. — Не думал, что это настолько больно.

Грэм хмыкнул.

— Предупреждал ведь, но разве ты меня слушаешь?

Он подошёл ближе, взял мою руку и осмотрел её профессиональным взглядом. Кожа была красной, местами почти багровой, но волдыри действительно уменьшились.

— Неплохо, — заключил он. — Припухлость к вечеру должна спасть. Если повезёт, то завтра сможешь нормально шевелить пальцами.

— Завтра?

— А ты как думал? — Грэм отпустил мою руку. — Закалка — это не прогулка по саду, тело должно восстановиться, переварить то, что с ним сделали. Только тогда кожа станет крепче.

Он вернулся к прополке, а я выставил ромашки на самые солнечные места и тоже направился к грядкам — тем, где были посажены мята и трава.

Меня интересовали те экземпляры, которые я «насильно» напитал живой.

Остановившись перед ними я оценил то, что произошло за ночь.

Мята уже вымахала на добрые полторы ладони выше своих соседок: её листья стали крупнее, толще, а запах, исходящий от неё, был настолько интенсивным, что я чувствовал его даже на расстоянии вытянутой руки — освежающий и будто бы «холодный». Обычные экземпляры, которые я собирал на лугах, не были такими. Я наклонился к мяте и вдохнул. Аромат ударил в ноздри, и он был такой силы, словно кто-то взял десять кустов обычной мяты и сжал их в один.

Вот как… Значит, я двигаюсь в верном направлении.

Восстанавливающая трава тоже преобразилась: её стебли стали толще и крепче, листья приобрели насыщенный изумрудный оттенок, а тот самый бодрящий, освежающий аромат усилился в несколько раз.

Если их свойства усилились пропорционально внешним изменениям, то это дает надежду на то, что отвары даже без каких-либо температурных изменений добавят в качестве. Но я хотел подождать еще, чтобы посмотреть где предел этого преобразования. И чуть позже использовать на таких «измененных» растениях анализ. Возможно, из обычной серебряной мяты можно вырастить что-то уникальное, со свойствами в несколько раз выше заданных природой.

Я прошёлся вдоль грядок, осторожно касаясь каждого растения здоровой рукой и делясь с ними крупицами живы. Немного — ровно столько, сколько они просили. Это стал уже почти привычный ритуал, хотя казалось бы, делаю так всего лишь второй день.

Я заметил, что работа с растениями и короткое использование Дара для подпитки отвлекают от боли.

— Дед, — позвал я, закончив с подпиткой. — Какие ты знаешь растения, которые помогают заживлению? Кроме заячьей шёрстки.

Грэм почесал бороду, задумавшись.

— Хочешь сделать мазь?

— Да. То, что я сделал вчера было слишком слабым. Ты говоришь, что через три дня можно наносить мазь, так что я хочу сделать что-то, ускоряющее заживление, но мои познания довольно ограничены.

— Заячья шёрстка — самое доступное растение, — начал он. — Оно растёт почти везде на Кромке. Ещё есть живокост — его листья хороши для ран, но корень действует втрое сильнее. Мать-и-мачеха обычная останавливает кровь и снимает воспаление. Ну и росянка лесная — редкая штука, но если найдёшь…

— Все они слабые? — уточнил я.

— Слабые. — Грэм покачал головой. — Для настоящих ран не годятся, но для мелких порезов и… — он выразительно посмотрел на мою руку, — для таких дел сойдут.

— Впрочем… — он замолчал, словно вспоминая что-то. — Если получится правильно смешать, может выйти что-то путное. Не алхимические мази, конечно, но и в твоих отварах я поначалу сомневался, но ты добился хорошего качества, возможно и тут выйдет. Не знаю как работает твой Дар, но очевидно он тебе сильно помогает.

Я уже мысленно прикидывал, как это сделать. Для мази нужна основа — масло или жир, конечно можно было банально купить на рынке, но я хотел кое-что другое, свое. Я хотел растительное масло «выжатое» из орехов с уже полезными свойствами. Тот же лесной орешник рос на Кромке, я видел его несколько раз. В общем, найду что-то подходящее.

— А где на Кромке растёт живокост? — спросил я. — И мать-и-мачеха?

Грэм начал объяснять, указывая направления и описывая ориентиры. Живокост предпочитал влажные места, либо берега ручьёв, либо низины. Мать-и-мачеха росла на открытых участках, где солнце пробивалось сквозь кроны деревьев. Росянка… росянку найти было сложнее всего: она росла только в определённых местах, где почва была богата живой.

Я запоминал, одновременно выстраивая в голове маршрут на сегодня.

— Спасибо, — кивнул я.

Я вернулся в дом, чтобы умыться и подготовиться к выходу. Каждое движение было пыткой: больная рука напоминала о себе постоянно, и мысли то и дело возвращались к пульсирующей боли. Теперь я понимал, что имел в виду Грэм, говоря о трудностях во время закалки. Сосредоточиться на чём-то было почти невозможно.

Я осторожно, стараясь не надавливать на воспаленную кожу, обмотал предплечье чистой тряпкой. Потом умылся одной рукой, что оказалось неожиданно сложным — простейшие действия превращались в испытания.

Несмотря на боль, я заставил себя сделать легкую разминку. Тело нуждалось в движении, а мышцы в работе. Я ограничился приседаниями, наклонами и несколькими кругами бега вокруг дома. Шлёпа проводил меня недоумённым взглядом — видимо, не понимал, зачем человек добровольно себя мучает. Но мне было нужно заставить себя привыкнуть к нагрузкам. Теперь, с живой, восстановление будет быстрым — только успевай нагружать тело!

Когда я закончил, рубашка снова была мокрой от пота, а легкие горели. Зато я чувствовал себя живым. Боль никуда не делась, но теперь она была частью чего-то большего, не главным событием дня.

Завтрак я готовил одной рукой.

Это оказалось сложнее, чем я думал. Резать овощи, держать сковородку, разбивать яйца — всё требовало двух рук, но я приспособился.

После завтрака, во время которого Грэм успел рассказать пару историй из своей молодости, я собрался в путь.

Взял кинжал, палку, кувшин и трубочку (собирался наведать мурлык), и пару тряпок с кожаными перчатками — мало ли, что придется брать руками. Кувшин был вымыт, спасибо деду, потому что вчерашний сок уже испортился.