Всё вокруг словно подернулось пленкой, и звуки доносились приглушенно.

— Дыши глубоко и медленно, — голос Грэма доносился как из соседней комнаты. — Это чуть успокоит разум и облегчит боль. Сосредоточься на дыхании, Элиас.

Грэм продолжал равномерными движениями втирать сок, не обращая внимания на мои страдания. Его руки двигались уверенно и методично — как руки человека, который проделывал это много раз.

Я попытался дышать как он советовал, но не мог сосредоточиться ни на чём, кроме боли. Глаза слезились, а рука уже онемела от того, как сильно я стискивал стул.

— Вот поэтому, — Грэм наконец убрал тряпку и отступил на шаг, — закалку и начинают, во-первых поэтапно, а во-вторых когда есть заживляющие мази. И то их наносят не раньше чем на второй-третий день, когда сок полностью впитается. Если сделать это слишком рано, то вся закалка насмарку.

Теперь я понимал, почему он не хотел начинать сегодня.

Закалка — это не просто «намазал и потерпел», это был процесс, растянутый на дни, и всё это время боль никуда не денется и не станет слабее. Вот почему Грэм говорил об отдыхе и восстановлении: к такому процессу нужно подходить полным сил и готовым к боли.

Он отступил на шаг, оценивая свою работу.

— Наносить нужно равномерно и внимательно следить, чтобы ни одного участка не пропустить — иначе кожа закалится кусками, и полноценной закалки не выйдет.

— Сначала одна рука, — продолжал говорить старик, убирая горшочек с остатками сока, — Вторую сегодня трогать не будем. Иначе завтра ты вообще ничего делать не сможешь: ни есть, ни одеваться, ни… — он усмехнулся, — ни за травами ходить.

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул — голова двигалась как в тумане.

— Просто сиди и терпи.

Я чувствовал, как по лбу течет пот, а тело начинает гореть, словно у меня резко поднялась температура. Дыхание сбилось окончательно, превратившись в частые, короткие вдохи.

Грэм, тем временем, вышел, и через минуту принес мне кружку с водой.

— Пей.

Я взял кружку дрожащей здоровой рукой и сделал несколько жадных глотков.

Холодная вода принесла мгновенное облегчение, но только для горла — рука то продолжала гореть. Впрочем, и на том спасибо.

Я пытался отвлечься, думать о чём-то другом: о растениях в саду, долгах, предстоящей варке отваров… но боль не давала сосредоточиться — она заполняла всё, вытесняя любые другие мысли.

[Прогресс: 2%]

Ещё один процент.

— Когда я проходил закалку в первый раз, — внезапно заговорил Грэм, — мне было десять. Мой отец… твой прадед… он был суровым человеком и не признавал слабости. Считал, что чем раньше ребенок пройдет закалку, тем лучше.

Я повернул голову, пытаясь сосредоточиться на его словах, а не на боли.

— Он начал мою закалку сразу с обеих рук, — продолжил Грэм. — Сказал, что настоящий охотник должен терпеть, потому что боль — это просто испытание духа.

Старик усмехнулся.

— Три дня я не мог пошевелить руками: не мог есть, одеться, даже в туалет сходить самостоятельно не мог. Мать кормила меня с ложки как младенца, а отец стоял рядом и говорил, что я должен быть благодарен за такой урок, ведь мази используют только слабаки.

Я слушал, пытаясь не думать о собственной руке. Грэм понаблюдал за мной, а потом снова вышел и принес мне воды — это было кстати.

Прогресс закалки полз вверх мучительно медленно: два процента, три… Каждый новый процент ощущался как маленькая вечность. Но боль не утихала и накатывала волнами то пульсируя, то немного отступая, то возвращаясь с новой силой.

На четырех процентах прогресс застыл, а боль не уменьшалась ни капельки.

В какой-то момент я понял, что сижу на стуле, уставившись в пустую чашку, а рядом уже нет Грэма и я даже не знаю сколько времени прошло. Минуты? Часы? Не знаю. Ощущение времени потерялось.

А потом, в какой-то момент мир вокруг начал расплываться.

Я не заметил, как отключился. Не заснул, а скорее провалился в какое-то пограничное состояние между сном и бодрствованием — просто в один момент был здесь, на стуле, вцепившись в подлокотники, а в следующий момент меня накрыло тьмой.

Я был деревом — огромным и древним, уходящим корнями глубоко в землю, а кронами высоко в небо. Мои листья шелестели на ветру, а корни тянулись на десятки метров, переплетаясь с корнями соседей, образуя единую подземную сеть. Через эту сеть я чувствовал весь лес: каждое растение, куст, травинку… Они были частью меня.

И я чувствовал их. Людей. Они приближались ко мне, группа из пяти или шести фигур, маленьких и суетливых, как муравьи. Их шаги сотрясали землю, а голоса резали тишину. Но самое главное — их железо… Оно было как ледяные занозы в моём восприятии. Они несли топоры.

Ненависть поднялась во мне медленно, как сок весной. Эти существа, эти паразиты, веками приходили сюда, чтобы рубить, жечь и уничтожать. Они не понимали — не могли понять. Для них лес был просто ресурсом, кладовой, которую можно опустошать бесконечно.

Группа подошла ближе, и я узнал одного из них, высокого широкоплечего старика с топором на поясе и палкой в руке. Он двигался осторожно, но уверенно. Грэм.

Враг.

Мысль пришла неожиданно, чужая и пугающая. Я попытался отбросить её, но та въелась глубоко, в само сознание, словно какой-то паразит.

Осознание неправильности пробилось сквозь туман древесного сознания: Грэм — человек, который заботился обо мне, учил меня, помог пробудить Дар… Какой он враг?

Топор врезался в мой ствол.

Меня пронзила вспышка тупой боли. Я мог выдержать больше, намного больше: что мне удар одного топора — он лишь прорубил верхние слои коры? Но затем я почувствовал как сок, — моя кровь, — вытекает из раны, как древесина трескается под ударами. За ударом последовал новый удар. Один…второй…третий… Грэм рубил не один — к нему подключились и остальные.

Убить.

Мысль была не моей. Или моей? Я уже не мог различить.

Убить их всех. Защитить лес. Уничтожить угрозу.

Топор ударил снова. Я видел сосредоточенное, деловитое лицо Грэма. Он рубил дерево так же, как рубил сотни других деревьев до этого: никаких чувств, эмоций — просто деревья, которые нужно вырубить.

Убить.

Я хотел обвить его своими ветвями, задушить, втянуть в землю, превратить в удобрение для своих корней. Желание было таким сильным, таким естественным, что я почти поддался ему.

Почти.

Это Грэм, — пытался я напомнить себе.

Но человеческий голос был слабым, а желание исходящее от меня-древа сильным.

Топор ударил снова. И снова. Каждый удар отзывался волной ярости, каждый удар укреплял решимость уничтожить этих… этих…

Людей….

Ты — часть леса, а они — враги леса. Это просто! Защищай! Не думай!

Нет!

Я рванулся прочь из этого древесного тела, из этого кошмара прямо в реальный мир.

Проснулся рывком, весь в поту. Несколько секунд я не мог понять, где я и кто я, и только знакомая обстановка вокруг заставила прийти в себя. Я зажмурился на пару секунду, пытаясь прогнать остатки кошмара.

Так, спокойно. Это всё мне привиделось.

Боль в руке вернулась почти сразу после пробуждения. Рука горела так сильно, что на мгновение я подумал, что кожа действительно объята пламенем.

Я посмотрел на предплечье и поморщился: кожа была красной и опухшей. Я боялся ей пошевелить.

Потом вернулся мыслями в сон, пытаясь проанализировать увиденное. Это что, Дар так влияет на меня? Или сознание спроецировало мои страхи, а пульсирующая боль в руке во сне превратилась в удары топора по дереву? Похоже, что так, потому что никакой ненависти или желания убить Грэма или вообще людей во мне не было. Дар я использовал осторожно и следил за сознанием, никогда не допуская проникновения «растительного» в него.

Я выдохнул с облегчением. Это был просто кошмар, побочный эффект боли и истощения, не более.