Потом — оглушительный, леденящий душу крик. Не крик ужаса. Крик боли. Унижения. Настоящей, физической боли. И он не прекращался, переходя в захлёбывающееся, беззвучное рыдание, пока у неё хватало воздуха. А глаза были плотно зажмурены. Она не просыпалась. Она была там, в кошмаре, и её там насиловали.

Профессиональная пустота треснула. Что-то внутри, что-то старое и гнилое, рванулось наверх.

— Блядь!

Мой голос прозвучал не как команда, а как всплеск той самой, животной ярости, что клокотала во мне всю ночь. Но направлена она была не на неё. На того, кто в её сне. На этого «Марка».

Её всё ещё трясло, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Слова, логика, приказы — всё это было бесполезно. Её тело помнило то, что разум пытался забыть. И оно кричало.

Я не думал. Не взвешивал риски. Просто сел на край кровати и притянул её к себе. Не грубо, но твёрдо. Мои руки обхватили её сгорбленные плечи, прижали её спину к моей груди. В моих действиях не было привычного холода. Это был инстинкт, древний и простой: заткнуть собой ту дыру, из которой дует ужас. Желание мужчины защитить свою женщину от монстра. Свою. Особенно от этого имени.

Она сначала обмякла от неожиданности, потом попыталась вырваться — слабо, беспомощно.

— Нет… отстань…

— Тише, — прошептал я ей в волосы. — Всё, лисичка. Всё кончилось. Я здесь.

Она замерла. Её дыхание, прерывистое и частое, уткнулось в мою футболку. Дрожь не прекращалась, но стала глубже, отчаяннее. Она не плакала. Она просто тряслась, и каждый её вздох был похож на стон.

— Пока я здесь, тебя никто не тронет, — сказал я, и слова вышли хриплыми, какими-то непривычно грубыми и в то же время… мягкими. Я гладил её по спине большими, неумелыми кругами, как когда-то, может быть, гладил испуганную собаку. — Слышишь? Никто. Ни этот ублюдок, ни кто-либо другой.

Она не ответила. Пальцы вцепились в ткань моей футболки, цепко, будто боясь, что я исчезну. Её лицо уткнулось мне в шею. Дыхание было горячим и влажным.

И в этот момент я понял, что совершил еще одну ошибку. Хуже, чем все предыдущие. Потому что это не было нейтральным утешением. Это была претензия. Заявка на территорию. «Моя женщина». «Пока я здесь».

Я прижал к себе не студентку, не пациентку, не угрозу. Я прижал к себе ту, кого уже начал считать своей. Зверь внутри не рычал. Он мурлыкал от удовлетворения, облизывая клыки. Он получил то, что хотел — доступ, близость, контроль под маской защиты.

И хуже всего было то, что это сработало. Дрожь потихоньку стихала. Дыхание выравнивалось. Она таяла в моих руках, превращаясь из клубка ужаса в нечто безвольное, податливое, искавшее тепла и безопасности. В моих руках.

Я сидел, обнимая её, и чувствовал, как граница, которую я пытался держать всю ночь, не просто рухнула. Она растворилась без следа. И я не знал, как её восстановить. Не знал, хочу ли я этого теперь.

Пока маленькая лиса засыпала в моих объятиях, её дыхание становясь глубоким и ровным, а тело наконец-то обмякшим и тяжёлым, меня засосал водоворот мыслей.

Она не вспомнит этого. Утро сотрёт эти минуты, оставив лишь смутное чувство стыда и, возможно, обрывки сна о сильных руках. Это хорошо. Это единственное, что сейчас было хорошо.

Мне нужно увести её. Подальше от всего этого дерьма. Вырвать из поля зрения Коула, который уже заметил её настойчивость, и для которого любое проявление моего интереса — слабость, которую можно использовать. Отгородить от себя железной стеной, которую не пробьют ни её слёзы, ни её кошмары. Стать для неё снова безликим мистером Ричардсоном.

И для начала — выяснить, откуда она нарыла информацию. «Specter Corps». Техник скоро даст ответ по цифровому следу. Но этого мало. Нужно понять глубину. Была ли это просто случайная находка на форуме? Или что-то более личное, что заставило это слово врезаться в память?

И тут мысль, холодная и отчётливая, пронзила весь этот сумбур: А что, если это не первая наша встреча?

Мне надо перебрать… свои архивы.

Кейт

"— Она стала соучастницей. Не только его лжи, но и её системы. И проиграла единственную битву, которую стоило выигрывать — битву за саму себя."

— Кертис Ричардсон

Я улыбаюсь. Сама по себе, по-дурацки, растягивая губы в счастливой гримасе, глядя в окно. Даже это свинцово-серое раннее утро не бесит. Солнце только-только пытается пробиться сквозь осеннюю дымку, а я уже стою на кухне, наслаждаясь непривычной, тёплой атмосферой в своём собственном доме. Не доме-музее, не доме-клинике. В своём. Пусть даже уголке, где сейчас пахнет не полынью и антисептиком, а мокрым асфальтом за окном и чем-то… мирным.

Чайник на плите медленно закипает, его ровное, нарастающее шипение — единственный звук. Я аккуратно сыплю в заварочный чайник щепотку зелёного чая, подаренного Коулом. «Для ясности ума и спокойствия сердца», — сказал он тогда, вручая его. Не «для лечения», не «чтобы не нервничала». Для ясности. Для спокойствия. Каждое его движение, каждое слово той ночи… всё было пропитано не той грубой силой, которую я боялась, а какой-то ошеломляющей, щемящей нежностью.

Я проснулась в его объятиях первой.

Не от кошмара, не от привычного леденящего ужаса. От непривычного покоя внутри. Я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца сквозь ткань рубашки. Он спал. Его лицо, обычно собранное в жёсткую, контролируемую маску, было расслабленным. Морщины у глаз разгладились. Он казался… молодым. И беззащитным. Таким, каким, наверное, не был с детства. Меня переполнила волна нежности, острая и внезапная. Я осторожно, боясь разбудить, приподнялась и легонько, губами, коснулась его щеки, чуть выше бледной линии шрама. Кожа была тёплой, немного шершавой.

Он вздрогнул во сне, и в следующее мгновение его тело напряглось. Голубые глаза распахнулись, в них не было сонной мути — только мгновенная, животная готовность к атаке. Он отшатнулся от меня так резко, что чуть не свалился с кровати.

— Чёрт! — его голос был хриплым от сна, но в нём звенела паника, которая испугала меня больше, чем любая его ярость. Он смотрел на меня, будто видел в первый раз, а потом провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна и то самое, нежное выражение. — Кейт… Боже, прости. Я старый козёл, влез в постель к девчонке… Ты в порядке? Я не… ничего такого не делал?

Он выглядел не просто смущённым. Он выглядел напуганным. Испуганным своей слабостью, этой близостью. И вид этого могущественного, опасного мужчины, вдруг ставшего растерянным, вызвал во мне не страх, а странное, горькое умиление. Я просто… похихикала. Сначала тихо, а потом громче, не в силах сдержать этот смешок, который вырвался из самой глубины, где спало что-то давно забытое.

— Всё в порядке, Коул, — выдохнула я, улыбаясь. — Я выспалась. Впервые за… кажется, сто лет.

Это была правда. Это был первый раз за четырнадцать лет, когда я проснулась не с ощущением, что меня всю ночь преследовали по тёмным коридорам, а отдохнувшей. Тело было лёгким, в голове — не привычный туман тревоги, а ясная, почти звонкая пустота. Конечно, сны были. Обрывки. Тёмная фигура мужчины, ведущего меня куда-то… в белое, ярко освещённое помещение? Напоминало кабинет врача. Но это было так смутно. Когда я, ещё лёжа рядом с ним, пробормотала об этом, он только крепче обнял меня, его губы коснулись моих волос.

— Просто дурной сон, малышка, — прошептал он, и его голос снова стал тем бархатным утешением, которое растворяло все страхи. — Отголоски старого стресса. Ничего страшного. Я здесь.

И он был здесь. И его объятия были сильнее любого кошмара.

Тогда я призналась самой себе. Я… влюбилась.

Не просто почувствовала влечение за долгое время. Это было не то. Влечение было простым, почти примитивным ответом на его силу. Это было что-то вроде головокружения на краю пропасти. Но то, что случилось сейчас, когда он спал беззащитный, когда он испугался своей собственной нежности… Это перевернуло всё.