Взрослый.

Сильный.

Опасный.

Тот, о ком я читала. Тот, кого я воображала на месте вымышленных монстров, пока краснела от стыда и возбуждения. Мой мозг, отравленный спиртом и химией, плавился, пытаясь соединить нестыкуемое.

Я посмотрела на косяк, что так красиво тлел. Никогда не любила это состояние. Третий раз в жизни, и все — в компании Дэниела. Придурок.

С раздражением я ткнула в трекпад, выбрала «очистить историю браузера» и захлопнула ноутбук. Звук крышки прозвучал как приговор. Мне нужно было только вспомнить, как он поймал меня на площадке, как он назвал меня «послушной девочкой».

Гребанные тёмные романы. Гребанное, щемящее любопытство. Гребанный Ричардсон. Я открыла в себе то, что пыталась похоронить ещё в подростковом периоде. Трава выдернула это наружу, вернув меня на пять лет назад.

Тишина в гостиной, нарушаемая только тиканьем часов. Запах его одеколона, сладковатый и тяжёлый. Его голос, тихий, ласковый, вкрадчивый:

— Ты же ведь моя хорошая девочка, да, Джесс?

Его рука, тёплая и уверенная, скользила под подол моей школьной юбки. А я, шестнадцатилетняя, застывшая от ужаса и какого-то парализующего, стыдного возбуждения, могла только прошептать:

— Да...

— Маме знать об этом необязательно...

Я резко распахнула глаза, словно вынырнув из ледяной воды. Дыхание перехватило. В груди колотилось что-то горячее и тошнотворное. Нет. Нет-нет-нет. Не это. Я не хотела вспоминать это. Не сейчас. Не из-за него.

Надо было унять это. Заткнуть эту дыру, из которой лезли старые призраки. Мои покрасневшие, затуманенные глаза зацепились за телефон, валявшийся на столе рядом с пустыми пачками от чипсов.

Почему только я должна страдать? Почему только у меня в голове этот хаос, а он… где бы он ни был… спокоен, холоден, контролирует всё?

Пальцы, будто сами по себе, потянулись к телефону. Я разблокировала его. Свет экрана резал глаза. В голове не было плана. Была только пьяная, истеричная, обиженная ревность, ярость и это стальное, липкое желание — достучаться. Заставить его отреагировать. Узнать, настоящий ли он.

Я открыла университетский чат. Нашла его имя. Кертис Ричардсон. Открыла окно для нового сообщения.

И начала печатать.

Не думая.

Кертис

«Это был не просто импульс. Это был рёв зверя, которого я годами держал на цепи.»

— Кертис Ричардсон

Четвертый час ночи — это время, когда тело требует одного: забытья. Сна, если повезет. Или такой физической усталости, чтобы сознание отключилось само — на марш-броске с полной выкладкой, в пылу учебных стрельб, даже за поеданием безвкусной тушенки в сыром блиндаже. Все, что угодно, лишь бы не это. Не это неподвижное сидение в машине, которое не приносит покоя, а лишь дает время прокручивать в голове одни и те же кадры, все с большими и большими подробностями.

Я устал. Не так, как устаешь после долгой операции — там усталость чистая, почти святая, знак того, что ты сделал все, что мог. Эта усталость — грязная. Она копилась годами, слой за слоем, как ржавчина на старом оружии. Чувство долга, когда-то четкое и ясное, как приказ, превратилось в тяжелую, невидимую цепь. Я не пес, но сходство пугающее: получил команду, выполнил, жду следующей. Разница лишь в том, что пес не помнит всех, кого ему пришлось загрызть по приказу хозяина. А я помню. Каждого.

Особенно тех, кого не должен был касаться.

Сейчас в голове, предательски ярко, стоит картинка: бледное, безвольное лицо под слепящим светом лампы. И белесые, уже подсохшие подтеки на скуле. Это зрелище было настолько отвратительным, таким глубоким падением, что мой желудок до сих пор сжимается в легком, но упорном спазме. Это не Коул. Это я. Я видел. Я стоял рядом. Я зашивал ее лоб, пока на ее коже оставались следы его… одержимости. Я — соучастник. Не по приказу, а по молчаливому согласию.

Чтобы заглушить эту мысль, я вдавливаю педаль газа. Двигатель ревет в ночной тишине, дома по сторонам дороги превращаются в размытые пятна. Мне нужно скорость, ветер в лицо, ощущение движения — что угодно, лишь бы не эта внутренняя, тошнотворная статика. Где-то на перекрестке вспышка камеры на мгновение освещает салон. Штраф. Пусть. Это ничтожная плата за иллюзию бегства.

«Мистер Ричардсон, я нахожусь дома у Мии и не могу добраться домой. Я напилась... и когда вы это знаете... теперь это ваша ответственность. Адрес Грин-стрит 7. Помогите.»

Это уже нихрена не смешно.

Я вырулил на Грин-стрит, машинально замечая номера домов. Мозг, отравленный адреналином и усталостью, продолжал грызть эту мысль.

Что, блядь, с ней не так?

Молодая. Безусловно красивая. До отвращения, до головокружения сексуальная в этой своей неотёсанной, спортивной жизненной силе. Из неё пышет здоровьем, амбициями, всей этой глупой, несокрушимой верой в то, что мир лежит у её ног. Такие, как она, должны бегать на свидания с мажорами из своего круга, разбивать сердца однокурсникам и мечтать о карьере в большом спорте. А она…

А она увязалась за мной. Как тень. Как навязчивая идея. Даже когда я отчитывал её после того, как она влезла в мой разговор с Коулом, я не сдержался. Я прижал её к стене, мои пальцы впивались в её руку с силой, которой хватило бы, чтобы сломать запястье. Я шипел что-то злое, бессмысленное, пытаясь заткнуть эту панику, что поднималась во мне при виде её рядом с ним.

Я корил себя потом. Ночью, глядя в потолок, чувствуя на кончиках пальцев призрачное тепло её кожи. Корил за то, что коснулся её. За то, что позволил сорваться. За то, что назвал её «послушной девочкой». Эта фраза вырвалась сама, из какого-то тёмного, затхлого угла памяти, где хранились шаблоны для манипуляций, для давления. Идиот. Совершенный идиот.

На первый, поверхностный взгляд, я бы и подумать не мог. Уверенная в себе капитанша, лидер. А за этим — эти до боли знакомые, зелёные глазки с вызовом. И у них оказалась такая… особенность. Они не тускнели от угрозы. Они загорались. В них вспыхивал азарт, будто она участвовала в какой-то своей, тайной игре, и моя ярость была очком в её пользу.

Я подъезжал мимо скверных домиков, и в темноте, под тусклым жёлтым светом уличного фонаря, увидел её.

Она сидела на холодных бетонных ступеньках крыльца, поджав под себя ноги. На ней была лишь лёгкая куртка, накинутая на что-то светлое, и короткая юбка, которая в таком положении вообще переставала что-либо скрывать. Современные девчонки. Всё на показ, ни грамма здравого смысла. На улице — блядская, сырая осень, дует промозглый ветер, а она, как будто на пикнике. Как будто её тело — не хрупкая биологическая система, а просто инструмент для привлечения внимания.

Я притормозил прямо напротив, опустил стекло. Холодный воздух ворвался в салон. Она не подняла голову, будто не заметила света фар. Но я видел, как её плечи слегка напряглись. Она ждала. Значит, всё это шоу — для меня.

— Майер, — позвал я, не повышая голоса. — В машину. Сейчас.

Она медленно, с преувеличенной неловкостью, подняла голову. Свет фар выхватывал её лицо: размытый макияж, растрёпанные рыжие волосы, яркое пятно губ.

Движения были заплетающимися, нескоординированными. Она оперлась о стену дома, сползла со ступеньки и, пошатываясь, направилась к машине.

Я отсюда чуял, как от неё разит. Тяжёлым, сладковатым перегаром, смешанным с чем-то ещё — дымом и дешёвой туалетной водой. На кого, на кого, но на неё я и подумать не мог. Гиперответственная Джессика Майер. Идиотка. Безбашенная, глупая идиотка.

Она дёрнула ручку задней двери раз, два, с глухим стуком упираясь в неё плечом.

— Не-е получается! — её голос был хриплым, громким и абсолютно не её, с какой-то натужной, пьяной агрессией. — Понакупают джипов и потом мучайся! Козлы!

— Садись вперед, — рявкнул я, уже теряя последние крупицы терпения. Но она, казалось, не расслышала, продолжая биться о дверь.