Сон больше не приходил ко мне. Он просто обходил стороной, как будто и он не хотел иметь со мной дела.

— Ты ведь помнишь, что мы обсуждали? Нужно позволить себе чувствовать. Дышать.

Он говорил это так, будто дыхание — это просто. Будто я не считала вдохи, когда накатывало паническое оцепенение, будто не чувствовала, как тело отказывается подчиняться. Будто не слышал того, чего, по его мнению, не существовало.

Я отвела взгляд к окну. За стеклом медленно капал дождь — чистый, идеальный.

И мне вдруг захотелось спросить его:

— А вы верите, что белый может быть грязным? Что под ним всегда что-то гниёт?

Но я не сказала этого.

Доктор Хейден Лейн не любил риторические вопросы. Он любил порядок. Любил отчёты, диаграммы и галочки в графе “стабильное состояние”. Любил отца, потому что тот платил ему слишком много, чтобы он мог позволить себе не замечать очевидное: я не лечусь.

Я просто существую.

Я чувствовала, как по спине медленно скользит холод.

Словно кто-то стоит за мной.

Смотрит.

Ждёт.

И в тот момент я впервые подумала, что, может быть, мой новый сосед по комнате — вовсе не плод воображения.

А моя новая реальность.

Кейт

«Я живу в замке, но двери всегда заперты изнутри».

— Франц Кафка.

Место, где можно спрятаться от мира, сбросить с себя тяжесть дня, позволить себе просто дышать. Дом — это безопасность. Тепло. Стабильность. Но не для меня.

Особняк Арденов — огромный, величественный, безупречно правильный.

Настолько идеальный, что кажется мёртвым. Он стоит на холме, словно выточенный из холода и гордости, с белыми колоннами, ровными линиями фасада и окнами, в которых отражается не небо — а власть. Здесь всё выверено до миллиметра: ни одной неровной линии, ни одного случайного предмета. Даже свет ложится строго под углом.

Во дворе — аккуратно подстриженные кусты, каменные львы у входа, фонтан, бьющий ровной струёй, будто по команде. Даже природа здесь подчинена уставу. Даже ветер — строевой.

За массивной дубовой дверью начинается музей.

Так я всегда называла наш дом.

Он холоден, без запаха жизни, будто вымыт изнутри антисептиком, как операционная моей матери. На стенах — картины. Большие, вычурные, в позолочёных рамах. Не просто искусство — семейные портреты.

На одной — генерал Джон Арден, мой отец. Прямая спина, тяжёлый взгляд, руки за спиной — будто позирует для военного плаката. Он всегда казался мне не человеком, а памятником самому себе. Стальным, неподвижным, вечным. Герой США, миллион наград за выслугу лет и до сих пор действующий военный.

Рядом — мать. Лидия Арден, знаменитый нейрохирург, лично спасала моего отца, вытаскивала его из лап смерти на своем операционном столе. Врач в личной клинике — отец говорит, так безопаснее. Все анализы, данные о бойцах и о семье генерала под надёжной защитой. Там же и его «больная на голову» дочь. Он не доверяет сторонним докторам, а зря. Кстати, доктор Хейден просто отвратительный врач.

А вот в отличие от него моя мама — профессионал своего дела, идеальная, строгая и холодная.

Каждая прядь волос на месте, улыбка стерильна, как операционная лампа. Рядом с ней — старшая сестра, Хлоя. Та, кто всегда знала, куда идёт.

Учится в интернатуре, идёт по стопам матери, уже в белом халате — гордость семьи. Она чертовски любит меня поучать, думая, что мою голову можно вылечить. Можно. Но оно мне надо?

Я смирилась.

На другой картине — брат.

Дэниел. Средний ребёнок, сын, на которого отец смотрит с уважением. Он служит в армии, подаёт пример, тот, кто оправдал фамилию Арден. В его взгляде — тот же холод, что и у отца. Тот же приказ под кожей: быть сильным, быть идеальным, быть как все. Но никто так и не скажет, что он любитель травки и шлюх по выходным. Самая худшая его часть. Я ненавижу это дерьмо также, как и свои таблетки от психиатра. Дэниел как и Хлоя — идеальный ребенок.

И только я — белая ворона на фоне этой галереи достижений. Кейт Арден, студентка юридического факультета.

Не хирург, не офицер.

Просто юрист.

Просто там, куда позволило пойти здоровье.

Отец называл это компромиссом. Я — поражением.

Иногда я задерживала взгляд на семейных портретах, пытаясь понять: где в этой витрине — я?

В моём детстве не было места случайностям. Я родилась в семье, где любовь измеряли степенями успеха, а привязанность — количеством наград. Где каждый шаг должен быть выверен, каждая улыбка — уместна, каждый взгляд — под контролем.

В холле висел огромный семейный портрет, написанный, когда мне было девять. Мы все стоим рядом: отец — в форме, мать — в белом, дети — послушные, идеальные. И только я — единственная, кто смотрит не в камеру, а в сторону. Художник тогда сказал, что это придаёт композиции «живости».

А отец потом велел переписать картину.

Картина осталась.

Живость — нет.

Я провожу пальцами по позолоченной раме и думаю: странно, как можно быть частью семьи, но чувствовать себя гостем в собственном доме. Может, потому что этот дом никогда не был домом. Он — монумент. Холодный, правильный, идеальный. А я — единственная трещина на его поверхности.

Из моих мыслей меня вырывает знакомый до боли голос моей матери.

— Кейт, ты уже вернулась? Ужин подан, пошли, — ее сухой голос жутко режет мой слух. Но ослушаться нельзя. Тут так не принято. Не принято также быть настоящим.

По коже прошлись мерзкие мурашки. Ведь ужин в доме Арденов — это отчетность, чем мы можем порадовать родителей.

Я вхожу в столовую, и мне хочется разнести все к чертям. Все как по уставу. Белая скатерть, гребаный хрусталь, свечи, блеск серебра. Даже курицу так идеально запекли, будто бы прошла сначала строевую подготовку.

Поднимаю свои темные глаза. Отец всегда говорил, что это… странная генетическая шутка. И Лидия, и Джон — светловолосые, просто в разных оттенках. У моей матери прекрасные шалфейного цвета глаза, а у отца — янтарные, словно мед на свету. Хлоя и Дэниэл унаследовали все самое лучшее. Мне же достались темные волосы, почти иссиня-черные, и такие же глаза. Когда Дэниэл накурился и я его застукала за этим, он сказал, что завидует мне. Если бы я употребляла что-то по типу кокаина, не было бы видно моих расширенных зрачков, они бы просто слились с радужкой. Шутки шутками, а я просто унаследовала свою внешность от бабушки по маминой линии. Вот так решила генетика отлично пошутить надо мной.

Сука.

Отец сидит во главе, ну конечно же. Неподвижно, сосредоточено. Взгляд режет пространство как нож. Рядом мать, также идеально собранная, будто если она улыбнется — это станет главной ошибкой в ее жизни. Хлоя и Дэниел — в своих ролях: идеальные дети, наследники славы.

Я — статист, случайно попавший в кадр.

— Садись, — произносит отец.

Не просьба... Нет. Команда.

Я послушно опускаюсь на место. Вилка. Нож. Салфетка. Всё строго, без лишнего движения. Тишина натянута как струна. Никто не спрашивает, где я была, как себя чувствую, что говорят врачи. Они делают вид, что ничего нет. Что нет и этого — болезни, срывов, бессонницы, разговоров с доктором Хейденом.

Будто если об этом не говорить, оно исчезнет.

Будто я исчезну.

Мама выдыхает, решив первая нарушить тишину. Слава богу, иначе сосед в моей голове взорвал бы мне мозг. Мамин взгляд, зеленый, как утренняя роса, мягко скользит по старшей сестре. Это взгляд, которого я никогда не добьюсь, ни от матери, ни от отца.

— Хлоя, дорогая, как продвигается интернатура? Слышала, доктор Вернанде очень хвалит тебя, милая, — в голосе мамы слышится неподдельная мягкость. Даже отец… смотрел не так холодно.

Сестра мгновенно расправляет плечи, а ее белокурые волосы стянуты в тугой пучок. Мне иногда кажется, что она специально так делает, чтобы выглядеть как мать.