Я сделала несколько шагов по толстому ковру, пока не оказалась рядом с его столом. Теперь я могла разглядеть бумаги. Это были не простые документы. Чертежи. Схемы каких-то зданий. Списки с номерами и пометками на полях. В углу одного из листов стоял логотип — стилизованный призрачный силуэт и надпись «Specter Corps».

— Что это? — спросила я, наклоняясь.

Он не стал прятать. Наоборот, провёл ладонью по моей спине, от шеи до поясницы, лёгким, владеющим жестом.

— Будущее, милая, — ответил он, и в его голосе зазвучала странная, почти религиозная убеждённость. — Создание чего-то… вечного. Прочного. Того, что нельзя будет сломать или отнять.

Его пальцы задержались у основания моего позвоночника, чуть выше линии белья.

— Ты тоже часть этого будущего, Кейт. Самая важная часть.

В его словах не было вопроса. Была судьба. И вместо страха во мне вспыхнуло что-то другое — лихорадочная, отчаянная решимость. Если это судьба, если это цена за спасение, за то, чтобы кто-то наконец назвал меня «важной»… Я сама сделаю первый шаг.

Я села к нему на колени, лицом к лицу. Тяжёлая ткань его брюк, твёрдая мускулатура бёдер подо мной. От неожиданности он выдохнул — коротко, резко. Его руки повисли в воздухе, будто он боялся прикоснуться и разбить хрупкую иллюзию.

— Милая… что ты делаешь? — в нём слышалась борьба между желанием и какой-то внутренней проверкой. — Тебе настолько понравились мои слова?

Он пытался отшутиться, но между нами уже вибрировало напряжение, густое и осязаемое, как запах грозы перед ливнем. Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как подступает паника. Что я делаю?

Но отступать было поздно. Отступать — означало вернуться к прежней жизни. К одиночеству. К боли.

— Это… возможно, неправильно, — прошептала я, глядя куда-то мимо его уха. — Я… я…

Он медленно, почти с нежностью, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было насмешки. Была сосредоточенная, хищная внимательность. Он ждал. Ждал, чтобы я произнесла это вслух. Чтобы отдала ему последний кусочек себя добровольно.

— Кажется, я люблю вас, Коул.

Слова повисли в воздухе, тихие и необратимые. Я сказала их. Я подарила ему это. И в ответ на его лице не расцвела радость. Промелькнула вспышка чего-то тёмного, триумфального, что мгновенно погасло, сменившись выражением… такой нежности, как отца к дочери.

Извращённая смесь ролей.

— О, малышка моя… Ты даже не представляешь, как я этого ждал.

После этих слов его губы нашли мои. Поцелуй был не нежным, а утверждающим. Это была печать. Скрепление договора. В нём не было вопросов, только владение.

Когда мы разомлели, между нами уже не было ни притворства, ни приличий. Только кожа, жар и это густое, опьяняющее чувство принадлежности. Его руки, шершавые и сильные, исследовали меня — скользили по спине, сжимали талию, опускались на бёдра с такой уверенностью, будто заново открывали уже принадлежащую ему территорию. Каждое прикосновение оставляло на коже след — не боли, а огня. Тело горело, ныло, требовало большего.

— Ты мне нужна. Прямо сейчас.

В следующее мгновение я уже не стояла на ногах. Он подхватил меня на руки легко, будто перышко, и вынес из кабинета. Мир закружился — потолок, дверной проём, тёмный коридор. Я прижалась лицом к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Ни страха, ни стыда. Только лихорадочное ожидание и та самая, странная благодарность — за то, что он решает. За то, что он берет.

Он шагнул в спальню, и дверь захлопнулась за нами с мягким, но окончательным щелчком.

— Добро пожаловать домой, Кейт.

Кейт

"Старая игрушка сама полезла в руки, напомнив о долге. Новая — так наивно просит оков. Идеальный баланс. Одна напоминает, почему я начал. Другая показывает, к чему я пришёл."

— Марк. М.

Это так странно.

Коул ведёт себя как… животное. В нём нет той сдержанной нежности, что была в машине или кабинете. Теперь он движется порывисто, почти резко.

Все мужчины такие?

Это... так нужно?

Я зажмурилась, пытаясь отсечь мысли, но они лезли в голову, цепляясь за обрывки школьных разговоров, за украдкой просмотренные глупые фильмы. Ничто не совпадало. Он бросил меня на кровать, простыни холодные и шёлковые под обнажённой кожей. Сам он не раздевался. Тёмная ткань рубашки грубо касалась моего живота, металлическая пряжка ремня врезалась в бедро. Это было… унизительно. И от этого унижения внутри вспыхнул колючий, стыдный жар. Я хотела, чтобы он смотрел.

— Никакого белья в этом доме, детка.

Звук разрывающейся ткани отозвался во мне судорогой где-то глубоко внизу живота. Ох, эти… грязные слова. Я пару раз смотрела порно — украдкой, из жгучего, болезненного любопытства, чтобы проверить, живое ли ещё во мне что-то под грудой таблеток и страхов. Там были наигранные стоны, преувеличенные позы. Здесь, сейчас, всё было иначе.

Его рот обжигал кожу. Он не целовал — он кусал, помечая, его зубы сжимались на моей шее, на ключице, оставляя влажные, горячие следы, которые потом должны превратиться в синяки. Потом его губы захватили сосок, и я взвыла — не от боли, а от шока.

Пальцы, шершавые и уверенные, скользнули между моих бёдер, туда, где я уже была влажной от этого странного, греховного коктейля из страха и возбуждения. Он трёт меня там, грубо и целенаправленно, заставляя вздрогнуть от внезапной вспышки — не боли, не удовольствия, а чего-то дикого и чужеродного, что прожгло нервы насквозь.

— Вот так, — прошипел он, и его дыхание, с кислинкой дорогого виски, ударило мне в лицо. — Видишь, как твоё тело ждёт? Оно умнее тебя, глупышка. Оно знает своё место.

Я зажмурила глаза и кивнула, сжав зубы. Густая волна стыда накатила с новой силой — не из-за его действий, а из-за моего собственного молчания. Признаться ему, что это впервые… это будет звучать как оправдание. Как жалоба ребёнка, который не готов к серьёзной игре. А я хотела быть серьёзной. Для него. Хотела, чтобы он смотрел на меня и видел женщину, а не испуганную девочку, которую нужно уговаривать и утешать. Пусть лучше думает, что я знаю, что делаю.

Я простонала его имя, и он уткнулся потным лбом в изгиб моей шеи, его дыхание стало тяжелым, шумным, свистящим сквозь зубы.

— Блять, Кейт… Ты даже не представляешь, как я этого ждал.

А потом он вошел. Не членом — пальцем. Одним. Он вошел глубоко, резко, и внутри было сухо и туго. И я услышала — четкий, яркий, неоспоримый разрыв тканей где-то в самой глубине моего влагалища. Боль была настолько конкретной и ослепляющей, что крик вырвался из горла сам по себе, хриплый и нечеловеческий.

Он не остановился. Он добавил второй палец, растягивая, разрывая, и я почувствовала, как его ногти, короткие, но острые, царапают изнутри ту мягкую, рвущуюся плоть. Потом третий. Он вкручивал их, работая внутри меня, как будто что-то ища, что-то расширяя, подготавливая.

— С того самого ужина, — его голос был хриплым, прерывистым от усилия, но слова лились ровно, как заученная речь. — Ты стала моей единственной мыслью. Моей зависимостью.

Он толкал пальцы глубже, до самой матки, и каждый толчок отзывался свежей волной боли и странного, давящего распирания. Что-то теплое и густое начало сочиться, смазывая его движение, и он издал одобрительный звук.

— На каждом контракте, в каждой точке мира, я думал только о тебе. Хотел вернуться. Быть рядом.

Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и его голубые зрачки были расширены, полны какого-то фанатичного блеска. А его пальцы продолжали свою методичную, жестокую работу.

— Я хотел убить твоего отца, Кейт. За то, что он прятал тебя. Держал в тени. Такое… такое сокровище. Ты должна сиять, милая. Рядом со мной.

Мир поплыл. Его движения становились все жестче, теперь он работал не только пальцами, но и всей кистью, и казалось, что кости таза вот-вот не выдержат, разойдутся по швам под этим напором. Но его слова… его слова падали в сознание, как раскаленные гвозди, пригвождая меня к этому моменту, к этой боли, к нему.