— Это не солдаты. Это… тени. Легенды. Их нанимают, когда всё уже настолько плохо, что официально ничего сделать нельзя. Они работают там, куда обычные войска не сунутся. И Мерсер — он там Бог. Основатель. Человек-легенда.

Он говорил с таким жадным восхищением, что моя собственная тревога начала растворяться, уступая место этому странному, новому чувству. Коул был не просто харизматичным мужчиной. Он был частью какого-то невероятного, запретного мира.

Дэниел снова посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, стал почти проницательным, заботливым.

— Хм, а ты чего прицепилась к этой теме? Зачем спрашиваешь?

Кровь снова хлынула к моим щекам, и я отвела глаза, уставившись на темный контур магнолии в саду.

— Он… недавно был у нас на ужине, — тихо проговорила я. — Хлоя была на дежурстве, а ты в казарме.

Дэниел хмыкнул, скрестив руки на груди. В его позе читалась и лёгкая насмешка, и капелька внимания.

— Ну и? Редкий гость за нашим парадным столом. Что в этом такого?

— Просто… он не такой, как другие военные, которых отец приводит, — выдохнула я, пытаясь поймать мысль, ускользающую, как лунный зайчик на воде. — В нём нет… этой показной выправки. Нет игры в генеральскую важность. Он просто… есть. И этим всё заполняет.

Дэниел коротко кивнул, уголок его губ дрогнул в ухмылке.

— Есть такое. Он не выпендривается. Не играет в солдатики для папаши. Он из тех, кого называют «своим в доску» — без дураков, без масок. В нём есть… честность разрушения. Если он что-то говорит — значит, так и есть.

Я сделала глубокий вдох ночного воздуха, пахнущего сырой землей и его травой, и решилась выговорить самое главное.

— Он сказал, что придёт на мои соревнования.

Брат замер на секунду, его янтарные глаза прищурились в размышлении. Но лицо не исказилось ни тревогой, ни осуждением. Он лишь медленно, почти философски пожал плечами.

— Коул всегда хорошо относился к нам, детям, — произнёс Дэниел задумчиво. — Ко мне, к Хлое… Может, в нас он видел что-то ещё не испорченное всей этой фамильной мишурой. А теперь увидел тебя. Наверное, проникся. У него такое бывает — он умеет замечать тех, кого другие предпочитают не видеть.

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли насмешки.

— Хороший мужик, — повторил Дэниел просто, как констатацию факта. — Суровый, конечно. С характером. Но если уж он обратил на тебя внимание, то это… это что-то да значит.

«Что-то значит...» — эти слова, такие простые и тёплые, опустились в самое нутро, как тяжёлый, но желанный якорь. В них не было оценок, диагнозов или обязательств. Только факт. Факт, от которого стало спокойнее.

Дэниел потянулся и обнял меня за плечи — небрежно, по-братски. Я почувствовала, как его грудная клетка расширилась под майкой, когда он сделал глубокий вдох ночного воздуха, смешанного с запахом сырой земли и остатками дыма.

— Не загружай свою бедную голову, сестрёнка, — прохрипел он, и его голос был уже не философским, а снова привычно глупым и заботливым. — Она у те и так всё время работает, как перегруженный компьютер. Глючит, бедняга. Лучше думай о хорошем.

Он отпустил меня и встал, потягиваясь так, что суставы хрустнули. Потом повернулся, и на его лице расцвела та самая, наглая, бесстыжая ухмылка.

— Кстати! Ты там передай своей подружке, той испанской богине в шортах… — он сделал многозначительную паузу, подмигнув, — …что у тебя есть горячий, готовый к подвигам брат. И что он с величайшим удовольствием и почтением предоставит её божественной… э-э-э… задней архитектуре… самое почётное место для восседания. А именно — своё лицо. Со всеми удобствами!

Он закончил эту тираду с таким торжественным видом, будто объявлял о важнейшей дипломатической миссии, а потом разразился громовым, раскатистым хохотом. Его смех разорвал ночную тишину сада, спугнув с ветки какую-то сонную птицу. Это был звук такой бесшабашной, чистой, идиотской радости, что я не смогла удержаться — тихое, фыркающее смешение вырвалось и у меня. Щёки снова загорелись, но теперь уже от смеха, а не от смущения.

— Ты придурок, — выдохнула я, качая головой.

— Да-да, — согласился он, всё ещё хихикая, и потрепал меня по волосам, прежде чем повернуться к дому. — Но я твой придурок. Не забывай. А теперь марш спать. А то завтра на тренировке будешь как сонная муха, и твоя капитанша меня за это прибьёт.

Он ушёл, насвистывая какую-то похабную песенку, оставив меня одну в беседке. Но одиночество теперь не давило. Оно было лёгким. Слова «что-то значит» и этот дурацкий, но искренний смех стали буфером между мной и навязчивым шепотом в голове. «Сосед» притих, будто оглушённый этим грохочущим весельем.

Я подняла голову. Луна выглянула из-за облаков, залив сад холодным серебром. До соревнований ещё несколько дней. Несколько дней, чтобы попытаться понять, что же это «что-то» на самом деле значит. И теперь это ожидание было окрашено не только тревогой, но и тёплой, братской улыбкой и диким смехом, которые незримо витали в ночном воздухе.

Кертис

"Я согласился. Не потому что верил в его богиню. А потому что перестал верить в возможность сказать "нет".

— Кертис Ридчардсон

Дорога до базы была моим личным, ежедневным ритуалом очищения. Длинная, прямая лента асфальта, разрезающая рыжие, выжженные техасские пустоши, вела в единственное место, где правила были хоть сколь-либо предсказуемы. Здесь, в рокоте двигателя «Доджа», под монотонный вой ветра в стёклах, можно было попытаться заглушить внутренний гул. Но сегодня даже это не помогало. Усталость въелась в кости глубже дорожной пыли. Ужасно клонило в сон. Я мотал головой, выгоняя дурман, сосредотачиваясь на трещинах в асфальте, на ритме белых линий. Взгляд сам собой скользнул на пустое пассажирское сиденье, и в тишине салона прозвучал не мой собственный, а какой-то другой, насмешливый внутренний голос: «Все еще мечтаешь, Кертис? О тихом кабинете? О чьем-то дыхании на подушке рядом?». Я резко выдохнул, с силой сжав руль, пока костяшки не побелели. Сегодня не было вылетов, никаких «спецопераций». Только рутина. Бумаги, логистика, отчеты. И эта мысль, парадоксально, была единственным лучом слабого, утешительного света.

База «Specter Corps» возникала из пустыни не постепенно, а как мираж — сразу и целиком. Сначала просто высокая, серая стена, сливающаяся с цветом иссушенной земли. Затем — вышки по углам, утыканные камерами, их стеклянные глаза холодно поблескивали на солнце. Подъездная дорога вела к массивным, отлитым из стали воротам, на которых не было ни названия, ни опознавательных знаков — только матовая, непроницаемая поверхность, отражающая небо и приближающуюся машину.

Я подъехал к шлюзу. Над кабиной, невидимо, щелкнула система распознавания. Медленно, беззвучно, с легким шипением гидравлики, ворота раздвинулись, впуская меня внутрь. По периметру стояли ангары из гофрированного металла, их двери наглухо закрыты. Между ними сновали люди в одинаковой камуфляжной форме без опознавательных знаков — движущиеся части одного огромного, бездушного механизма.

Войдя внутрь здания, я погрузился в другую реальность. Воздух был искусственно охлажден до температуры, при которой мозг работает на пределе, но не потеет. На стенах — ни картин, ни плакатов. Только экраны с картами, телеметрией и бегущими строками данных. Здесь царил идеальный, стерильный порядок. И именно эта стерильность была самой отвратительной ложью, потому что каждый байт данных на этих экранах, каждая зеленая точка на карте означали приказ, выстрел, смерть. Это был храм эффективного насилия, и я, в своем усталом безразличии, был одним из его жрецов.

Мой путь лежал в сердце этого храма — кабинет Коула. С каждой секундой, с каждым шагом по бесконечному, отражающему потолок коридору, тяжесть в груди нарастала.

Я единственный, кто мог позволить себе входить сюда без стука. Другому бы за такую наглость уже выкрутили руки в плечевых суставах. И сделал бы это, по приказу Коула, скорее всего, я сам. Дверь отворилась беззвучно.