Я кивнула, понимая, что отступать некуда. Теперь мой грязный секрет будет общим. Мия продолжала листать книгу, прищурившись, словно учёный, изучающий древний манускрипт.

— Молчаливый, серьёзный, холодный… Ну и скукотень, — пробормотала она. — Хотя описан… сексуально. Неплохо. — Она вдруг замерла, и её брови поползли вверх. — Кого-то он мне дико напоминает…

Мне пиздец.

Её светлые, слишком проницательные глаза медленно оторвались от страницы и скользнули ко мне. Ей-богу, её испанская кровь и любовь к драме сведут меня в могилу раньше времени. Выражение на её лице сменилось с задумчивого на ошеломлённо-торжествующее.

— Да ты же... — выдохнула она, и её шёпот был громче крика. Она ткнула пальцем в книгу, потом в меня. — ДА ТЫ ЖЕ НА НАШЕГО ПСИХОЛОГА ДРО…

Я не дала ей договорить. Рука сама взлетела и отвесила ей короткий, звонкий подзатыльник. Книга выпала у неё из рук и шлёпнулась на пол.

— Ой! — Мия аж подпрыгнула, хватая себя за затылок, но её глаза не потухли. Наоборот, в них вспыхнул азарт настоящей охоты. — Ага! Значит, угадала! Если ты меня бьешь, значит я права!

Она пригнулась, подобрала книгу, прижимая её к груди как трофей, и, отступив на шаг, чтобы быть вне зоны доступа моих рук, продолжила в прерывистом, сдавленном от восторга шёпоте:

— Так это правда он? Тот самый мрачный красавчик со шрамом? Ты на него… запала? Серьёзно? О, Джесс, это же… это же идеально! Это лучше любого романа! Капитан и таинственный незнакомец! Ты должна всё рассказать! Каждый взгляд! Каждое слово! Он как? Он…

Я просто стояла, чувствуя, как от стыда и ярости у меня вот-вот лопнут сосуды в глазах. Остановить эту фурию было невозможно. Она была как заведённая машина, выпускающая клубы дыма от перегрева. И хуже всего было то, что в её визге сквозь весь этот идиотский восторг я слышала нотку искреннего, почти завистливого любопытства. Потому что в её мире вымышленных страстей я, сама того не желая, отыскала самую сочную, самую реальную историю.

И теперь мне с этим жить.

Мы покинули магазин, я сжимала в руке чёрный пакет с покупкой. На улице уже сгустились сумерки, редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт. Мия шла рядом, всё ещё пытаясь отдышаться и прийти в себя после шока.

Я рассказала ей о сегодняшней встрече с Ричардсоном. Не всё, конечно. Только самое «безобидное»: как он стоял и молча смотрел, как я опозорилась, забыв сумку. Этого хватило, чтобы она чуть не обрушила ближайший стеллаж в магазине, хватая себя за голову.

— Джесс, я сейчас умру, — выдохнула она, остановившись посреди тротуара. В её глазах бушевала буря эмоций. — То ли от зависти, то ли от возбуждения. Это же… это же…

— Это глупо, — резко прервала я её, пытаясь заглушить собственный стыд.

— Нет! — она резко помотала головой, и её тёмные волосы разлетелись вокруг. — Это не глупо! Это… откровение! Тебя, наконец-то, кто-то зацепил! Не просто так, на пару дней. А по-настоящему! Ты же у нас вся такая непокорная львица, неприступная крепость… — она вдруг сделала шаг ко мне, и её голос упал до хриплого, проникновенного шёпота, в котором не было уже ни смеха, ни игры. — А оказывается, ты, сучка больная, просто ждала того, кто тебя динамит!

Последнее слово она выкрикнула уже почти на всю улицу, и я инстинктивно оглянулась, не появился ли кто. Мия не обращала внимания. Её глаза горели не просто весельем. В них читалось некое дикое, почти философское прозрение.

— Ты же сама не видишь! — продолжала она, тыча пальцем мне в грудь. — Ты пришла туда не поблагодарить. Ты пришла, чтобы он на тебя посмотрел! Чтобы он снова тебя «поймал» своим взглядом! Тебе нравится эта… эта игра на грани! Когда он тебя видит насквозь, а ты пытаешься делать вид, что нет! Это же самая натуральная, самая дикая химия!

Она замолчала, переводя дух, и смотрела на меня так, будто только что разгадала величайшую тайну вселенной. И самое ужасное было в том, что в её истеричном, испанском монологе проскальзывали крупицы жуткой, неудобной правды. Правды, которую я сама себе боялась признать.

— Завтра соревнования! — Мия вдруг выпалила, хлопнув себя по лбу, как будто только сейчас сообразила. Её глаза засверкали с новой, коварной силой. — И он будет там! Я уже представляю это… — она обвела меня оценивающим взглядом, и на её губах расплылась похабная, довольная ухмылка. — Ты в этих узких чёрных шортиках, вся такая… молодая, спортивная, свежая. А он… опытный. Солидный. И будет сидеть где-то на трибуне и наблюдать. За тобой. За каждым твоим движением. О, Джесс, это же…

Она задохнулась от восторга, не в силах подобрать слов. Потом резко выдохнула, и её выражение сменилось на командное, почти воинственное.

— Ты. Завтра. Утром. Перед самой разминкой — заглянешь к нему. Поняла?!

— Что?! — я остолбенела. — С ума сошла? Зачем?!

— Зачем?! — она посмотрела на меня, как на самую тупую ученицу в классе. — Чтобы задать тон, idiota! Чтобы он знал, что ты его видела. Что ты его помнишь. Не какую-то там застенчивую студентку, а капитана. Который сам решает, когда и куда заходить. Ты просто зайдёшь, скажешь что-то вроде… «Доктор, надеюсь, вы придёте поболеть за нас. Будет интересно». И уйдёшь. Быстро. Не давая ему опомниться.

Она говорила это с такой уверенностью, будто планировала военную операцию.

— Это же… провокация, — неуверенно пробормотала я, но где-то внутри что-то ёкнуло в ответ на её безумный план. Ёкнуло тем самым запретным, азартным интересом.

— Это не провокация! Это — заявление о присутствии! — Мия воздела руки к небу. — Ты же хочешь понять, что он за фрукт? Так дай ему понять, что ты — не просто фрукт в салатнице! Ты — целый гребаный ананас с колючками! И если он думает, что может просто смотреть и молчать, то пусть посмотрит, как ты сама можешь войти в его пространство и выйти из него, когда захочешь!

Она замолчала, тяжело дыша, а потом добавила уже тише, почти по-дружески:

— И, cariño, если он хоть на секунду дрогнет… если в его этих ледяных глазах что-то мелькнёт… то ты уже будешь знать, что игра стоит свеч. А если нет… — она пожала плечами, — …ну, значит, он просто кусок льда. И ты сможешь наконец выкинуть его из головы. Выиграешь в любом случае.

Я стояла, слушая её, и чувствовала, как по мне пробегают мурашки — уже не от стыда, а от этого нового, опасного возбуждения. Это было безумие. Чистейшей воды безумие.

Но оно имело странный, извращённый смысл. И, чёрт возьми, это было похоже на вызов. А я никогда не умела отказываться от вызовов.

Блять, любопытство опять взяло вверх.

Кертис

"Я пришёл охотиться по приказу. А лиса своей рыжей шкуркой ослепила меня, сбила с пути. Хитро. Очень хитро".

— Кертис Ричардсон

Голос Коула в трубке был не голосом, а навязчивым, пронзительным гулом, врезавшимся прямо в висок. Он звучал ещё более безумно, чем обычно. Единственным проблеском относительного спокойствия было то, что он сейчас далеко, в другом городе, занятый своим кровавым ремеслом — выуживанием «правды» из тех, кого к утру уже перестанут считать людьми. Но это спокойствие было призрачным, потому что вечером он будет здесь. Его физическое присутствие, насыщенное этой же самой нестабильной энергией, будет висеть в воздухе, и от этой мысли в груди сжимался холодный ком.

— Керт, ты меня слышишь?! — его крик, искажённый помехами и рёвом вертолётных лопастей на заднем плане, был не вопросом, а приказом, высеченным из гранита его одержимости. — Позвони сейчас же тому ублюдку из клиники! Пусть с сегодняшнего дня ломает её схему ещё больше! Это же ускорит процесс, да? Это сделает её… податливее? Готовой?

Он не спрашивал моего врачебного заключения. Он требовал сакрального подтверждения своей больной теории, чтобы снять с себя последние сомнения.

Я стоял, прижав телефон к уху, и смотрел в окно на пустынный утренний кампус, пытаясь отгородиться от далёкого запаха пыли, крови и пороха, который, казалось, просачивался сквозь спутниковую связь. Долг, тот самый, что когда-то спас мне жизнь, а теперь медленно выедал душу, снова сомкнул свои тиски вокруг горла.