— Опять? — спросил он без эмоций. Опять. Словно снова упал в болото. В трясину моей собственной головы.

— Херня, — буркнул я, отряхивая несуществующую пыль с рукава. — Возвращаемся. Пусть добивают.

Кертис не отводил взгляда.

— Когда-нибудь это всё настигнет тебя, Коул.

— Пусть попробует, — прошипел я. — Посмотрим, кто кого сожрёт.

Развернулся и пошёл к вертолёту, чей рёв уже заглушал треск пожара. Песок забивался в сапоги.

Огонь трещит за спиной.

Пора возвращаться.

Куда?

К моей семье.

Кейт

«Иногда чудовища живут не под кроватью, а в голове. И чем громче ты просишь их замолчать — тем сильнее они шепчут».

— Аноним.

Детям часто задают вопрос: «О чём ты мечтаешь, малыш?»

Обычно ответы звучат как сказка. Кто-то хочет полететь в космос. Кто-то — встретить Санту Клауса. Кто-то — получить огромный набор «Лего» и построить из него свой идеальный мир.

А я...

Я просто хотела тишины.

«Я хочу закрыть свою голову, — шептала я, задыхаясь от слёз. — На маленький замочек. Чтобы эти противные голоса больше не могли туда попасть».

Мне было шесть.

И я уже знала, что внутри меня что-то живёт. Что-то, что дышит в темноте и шепчет, когда я остаюсь одна.

Первый психотерапевт был мужчиной. Он улыбался слишком часто — как будто боялся, что его улыбка сорвётся и покажет что-то другое, хищное. Он сказал маме, что я «эмоционально восприимчива» и «склонна к навязчивым образам».

Я просто молчала. Потому что если бы я сказала правду, меня бы не отпустили домой.

Так началось моё лечение.

Четырнадцать лет — белые стены, запах антисептика, мягкие кресла и холодные руки, которые проверяют пульс, будто боятся, что я перестану дышать.

Я выросла в стенах клиники, принадлежащей моему отцу — генералу Ардену.

Не дом. Не убежище.

Лаборатория.

Мне давали таблетки — круглые, овальные, розовые, белые. У каждой был свой вкус: мятный, металлический, горький, сладкий. Они обещали покой.

Но покой не приходил.

Сны всё ещё были — липкие, как кровь на ладонях. В них кто-то шептал моё имя. Иногда я видела своё отражение, которое смотрело на меня с другой стороны зеркала и улыбалось, когда я плакала.

За все эти годы я поняла одно: никакие таблетки не могут вылечить голос, если он — часть тебя.

Они пытались заглушить его — я чувствовала, как мой разум вязнет, как будто кто-то закатывает мне вату в уши. Но внутри становилось только тише... и страшнее.

Потому что тишина — не спасение. Это ожидание.

Перед тем, как он заговорит снова.

Каждое утро начинается одинаково — с глухого гула в голове, как будто кто-то там наверху ходит по потолку и шепчет. Не громко, но достаточно настойчиво, чтобы я не могла притвориться, что не слышу.

Психотерапевт говорит, что это — тревога.

Что у каждого из нас есть внутренний "сосед", который иногда шумит, когда ему страшно.

Только мой сосед не просто шумит. Он живёт со мной.

Сидит на стуле, когда я завтракаю, смотрит в зеркало, когда я крашу ресницы, и шепчет, что всё это — ненадолго.

Что спокойствие всегда временное.

Я киваю.

Потому что спорить с ним — бессмысленно.

______________________________________________________________________________

Белый цвет.

Символ жизни, чистоты, нового начала. Так говорят.

Он должен олицетворять невинность — ту самую, что наряжают в кружево и фату, чтобы отвести под венец.

Девушки выходят замуж в белом, будто этот цвет способен стереть всё, что было до: чужие руки, слёзы, ошибки, мысли, которых не должно быть. Белое платье — как попытка выкупить себя у прошлого.

Смешно.

Потому что, если верить этим символам, невинность — не чувство и не выбор, а просто удачно подобранный оттенок ткани.

Белый — значит чистая.

Белый — значит святая.

Белый — значит, что тебя касался только ветер.

А на деле?

Некоторых ветер ласкал слишком часто, и не только он.

Но платье, как и ложь, всё стерпит.

Этот цвет с детства раздражает меня. Он поглощает воздух, мысли и звуки. Он лицемерит. За белым всегда стоит черное, темное и липкое. Потому что он — обман. Белые стены, белый потолок. Стол даже с идеально ровными краями. И эта… чертова ослепительная улыбка доктора, натянутая как стерильная маска. Будто боится, что я увижу его настоящего.

Я — темное пятно на фоне этой мнимой чистоты.

Антисептик, борная вода, сильно пахнущая из другого кабинета клиники, вызывает тошноту и гребанный ком в горле. Будто иду не к психотерапевту, а на ебучую лоботомию. Хотя я и не против. Говорят, десяток лет назад так лечили головную боль. Где можно записаться?

В углу тихо гудит кондиционер, холод накрывает кабинет, заставляя мою бледную кожу стать гусиной. Психотерапевт говорит — «в холоде мозг работает лучше». Такое чувство, что он просто сдох изнутри и пытается поддерживать температуру, чтобы не сгнить в этом кабинете.

На стене висят куча дипломов, сертификаты, благодарности. Врачи, юристы так делают, вроде для того, чтобы клиент или пациент чувствовали себя в безопасности. Но, эй, ты сидишь в кабинете психотерапевта, как можно расслабиться, если в твоем мозгу роются, как в грязной бельевой корзине?

Эти рамки для кого-то — успокоение. Для меня же это факт — они имеют власть надо мной. Чтобы я была послушной.

На полке, среди книжных корешков с названиями вроде “Психика и контроль тревоги” или “Реабилитация личности”, стояла единственная фотография — доктор Хейден с женой и ребёнком.

Все трое улыбаются.

Я часто ловила себя на мысли: улыбается ли он так же, когда возвращается домой после того, как слушает чужие признания о боли и страхе?

Или снимает лицо, как халат, перед сном?

Я сидела в кресле напротив него, поджав ноги и теребя край рукава своего свитера. Я не прячу дерьмо под типу порезов, нет, я до такого еще не докатилась. Многие это делают для того, чтобы избавиться от боли и чувствовать хоть что-то. Мне это не надо. По возможности я бы выбрала эвтаназию.

На подлокотнике — маленькие царапины. Я сама их оставила пару месяцев назад. Тогда, как и всегда я нервничала.

Рука автоматически нашла ту самую отметину, пальцы прошлись по ней — будто напоминание: ты всё ещё здесь.

Хейден вцепился в мои темные, как смоль, глаза своими маленькими и карими, намного светлее, чем у меня. Он заполнял очередную мою амбулаторную карту.

Щёлканье ручки было единственным звуком, кроме мерного тиканья часов.

Тик-так.

Тик-так.

Каждая секунда будто капала мне на нервы, прожигая их. Я попыталась дышать глубже, но воздух был тяжёлым. Слишком чистым. Слишком искусственным.

Иногда мне казалось, что этот кабинет дышит. Что под слоем краски — кожа, а за стенами — кто-то слушает. И каждый раз, когда я начинаю говорить, стены будто наклоняются ближе. Слушают, впитывают, ждут.

Доктор Хейден поднял взгляд.

— Ну что, Кейт, как ты сегодня себя чувствуешь?

И от этих слов — привычных, ритуальных — у меня внутри всё сжалось.

Как будто он спросил не про самочувствие, а насколько глубоко я сегодня готова копать в себе.

— Нормально… — это единственный ответ, который он получит от меня.

Хейден тяжело вздыхает, всем своим видом говоря — «ты самый проблемный пациент». Хоть в чем-то он прав. Я не стараюсь себе помочь, я просто… я просто устала.

Я пыталась представить, что он видит, глядя на меня: двадцатилетнюю девушку с потухшими глазами, сидящую на краю кресла, будто в любой момент готовую сорваться и убежать.

Хотя бежать мне было некуда.

— Кейт, — его голос был ровным, тёплым, натренированным, как у диктора. — Ты снова не спала, да?

Я молчала.

Ответ был слишком очевиден. Под глазами — тени, на губах — привкус ночного страха.