Он был счастлив. Счастлив, что я, наконец, «вошёл во вкус». Счастлив, что его ученик не просто последовал за ним, но и начал разделять его интересы. Он купился на эту грязную ложь, на этот спектакль, разыгранный среди вони и мрака.

А я сидел и чувствовал, как грязь его мира медленно, неотвратимо покрывает меня изнутри. Каждое произнесённое слово было ещё одной каплей яда, разъедающей душу. Но это была цена. Цена за то, чтобы в эту ночь хрупкая девочка по имени Лора уснула в своей постели, а не стала очередным экспонатом в коллекции Коула. И пока эта цена была хоть сколь-либо адекватна, мне приходилось её платить. Снова и снова.

Мы покинули это злополучное место, этот ад из притворного веселья и настоящей гнили. Я почти вёл Коула, придерживая его под локоть — он заметно перебрал, и его обычно чёткие движения стали размашистыми и неуверенными. Его тело было тяжёлым, инертным грузом, висящим на моём плече, воплощением той моральной тяжести, что давила на меня всю ночь.

Я втолкнул его на пассажирское сиденье своего «Доджа», и он грузно рухнул на кожу, бессвязно бормоча что-то о «слабых шлюхах» и «правильном выборе». Воздух в салоне быстро наполнился сладковатым перегаром и запахом его дорогого одеколона, смешавшимся в тошнотворный коктейль. Я завёл двигатель, и в тот же миг из кармана его кожаной куртки раздался настойчивый, вибрирующий звонок.

Коул с трудом сфокусировался, сгребая пальцами карман. Он вытащил телефон, его взгляд поплыл, пытаясь поймать бегающие по экрану буквы. С третьей попытки ему удалось разблокировать аппарат. Его губы растянулись в пьяной, кривой усмешке, лишённой всякой радости.

— Ну блять, — хрипло выдохнул он, тыкая пальцем в подсвеченный экран. — Эта ночь явно нам решила поднасрать до конца. Арден звонит.

Он принял вызов, и его лицо мгновенно преобразилось. Алкогольная влажность в глазах сменилась стальным блеском, голос выровнялся, став низким и уверенным, хотя лёгкая хрипота выдавала усилие.

— Да, генерал, рад слышать! — прозвучало так искренне, что можно было бы обмануться, не зная, что творится у него в голове. Его гримаса, однако, говорила о другом — о раздражении, прикрытом профессиональной вежливостью.

Я смотрел на дорогу, но вслушивался в каждый звук. Голос Ардена в динамике был ровным, металлическим, без эмоций.

— Ага, ну как же... — Коул кивал, глядя в потолок. — Всё прошло идеально, держим планку.

«Идеально». Слово повисло в салоне, тяжёлое и ядовитое. Идеально убили. Идеально стёрли жизни. Идеально выполнили грязную работу. Мой собственный спектакль с Лорой казался детской игрой по сравнению с этим холодным, оптовым убийством.

— Чёрт... завтра, да? — лицо Коула на мгновение исказилось, но он тут же взял себя в руки. — Да, конечно, буду. Ваша семья — моя семья, генерал.

Он произнёс это с такой лёгкостью, с такой отработанной, почти сыновней теплотой, что у меня похолодело внутри. «Ваша семья — моя семья». Он говорил о Хлое — амбициозной карьеристке, которая была для него слишком сильной и «взрослой», чтобы вызывать какой-либо интерес. И о Дэниеле — солдате, которого он, без сомнения, считал потенциальным конкурентом или, в лучшем случае, полезным инструментом.

Он закончил разговор и бросил телефон на торпедо. Машину наполнило тяжёлое молчание, нарушаемое лишь шумом двигателя. Затем он медленно повернул ко мне голову. Его глаза, ещё несколько минут назад мутные от выпивки, теперь были острыми и ясными. В них читалось нечто новое — не пьяный восторг, а холодный, стратегический интерес.

— Слышал? — его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты. — Завтра у нас семейный ужин. Генерал настаивает.

Я дернул уголками губ в подобии улыбки, чувствуя, как на душе появляется призрачное ощущение спокойствия. Хотя бы на один вечер этот монстр будет прикован к генеральскому столу, разыгрывая из себя примерного партнёра. Пусть Арден сам разбирается со своим «почти сыном».

— Я пас, Коул. Я не переношу этого старика.

Коул фыркнул, откинувшись на подголовник.

— Твоя потеря, братан. Его коньяк двадцатилетней выдержки того стоит.

Он закрыл глаза, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора. Я смотрел на убегающую в темноту дорогу, наивно полагая, что эта ночь, наконец, отпустила нас.

Если бы я только знал...

Кейт

«Он был первым, кто увидел во мне не диагноз. И это чувство — быть наконец увиденной — было настолько головокружительным, что я готова была простить ему всё. Даже тот холодок страха, что бежал по спине, когда он улыбался.»

— Кейт Арден.

Звуки «Лунной сонаты» стелились по особняку, моей единственной броней против тишины. Мягкий свет от торшеров обволакивал углы, превращая холодный блеск хрусталя в тёплые искры. Это был мой свет — не клинический, не парадный. Он прогонял призраков.

На кухне я готовила ужин — это был ритуал, а не привычная суета. Лёгкий стук ножа, шипение масла. Аромат тушёных овощей и мяса в медовой глазури вытеснял вездесущий запах полыни и антисептика. Это был запах жизни. В мышцах ног приятно ныло после утренней пробежки с Джессикой, и я ловила себя на том, что трогаю щёку — будто там остался отпечаток её смеха, чего-то лёгкого.

За окном начался дождь. Капли стекали по стеклу, искажая свет фонарей, превращая чёткий мир в акварельный пейзаж. Их стук влился в музыку, создавая живой ритм. Этот дождь был не изгоем, а союзником. Он отсекал особняк от мира, создавая внутри наш тёплый кокон из звуков, запахов и света.

И в этом коконе происходило чудо. Мой «сосед» — тот вечный шёпот в затылке, чувство чужого дыхания на шее — молчал. Не притих, а спал.

Это был один из редких моментов, когда я чувствовала себя дома. Не в музее или клинике. Не в клетке разума. Просто дома. В своём теле.

Я знала, это ненадолго. Скоро вернутся родители с их тяжёлым молчанием, проснётся «сосед» в затылке. Но сейчас, под музыку и стук дождя, можно было просто быть.

Этот хрупкий мир был создан из чётких действий: пузырьков на соусе, корочки на картофеле, симметрии приборов. Я была дирижёром этого тихого оркестра. Мой силуэт в тёмном платье мелькал между кухней и столовой — поправить салфетку, сдвинуть вазу. Каждое движение было заклинанием против хаоса. Пока я контролировала этот маленький мир, я была не Кейт Арден, дочь генерала. Я была просто Кейт.

Мои руки, натиравшие бокал на момент замерли. В идеальную ткань вечера — музыку, дождь, шипение плиты — врезался резкий звук. Дверной звонок. Не мягкий перезвон, а настойчивый, режущий слух. В спине выстроился ледяной хребет тревоги.

Я поставила бокал. Звук был слишком громким в новой тишине.

«Тихо», — приказала я себе, но сердце уже колотилось в висках. Взгляд на часы — на сорок минут раньше, чем полагалось.

«Чёрт», — беззвучно вырвалось у меня. Всё внутри сжалось. Я потянула край чёрного платья с открытыми плечами выше — внезапно оно показалось слишком лёгким, беззащитным.

Времени не было. Задержка — слабость. Я сделала глубокий вдох и заставила себя двинуться. Шаги по паркету звучали громко, как удары сердца, заглушая сонату. Свет люстры отбрасывал вперёд длинную, искажённую тень — тень хозяйки, дочери, безупречной картинки.

С каждым шагом «сосед» в глубине сознания начинал шевелиться, пробуждаясь от этого неправильного звонка.

Холодная латунь замка под пальцами стала единственной точкой опоры. Я натянула на лицо улыбку — гостеприимную и сдержанную.

Я распахнула дверь, и мир сузился до фигуры на пороге.

Мужчина. Один. Высокий, плечистый, заслонявший собой свет фонаря и пелену дождя. Моя дежурная улыбка внезапно сползла. Отец говорил: «будет несколько человек». А здесь стоял один-единственный незнакомец.

Но и на его лице читалось то же недоумение. Он смотрел на меня так, будто я была случайной прохожей в чужом доме.