Мы не останавливались. Девчонки отказались от перерыва. Даже я, увлекшись, потеряла контроль над временем, над усталостью, над всем, кроме этого сладкого, жгучего кайфа от идеальной игры.

— Софи! Давай ещё, на тройку! — выкрикнула я хрипло, и моя связующая лишь молча, деловито кивнула, уже закладывая мяч для паса.

Разбег. Мощное отталкивание. Всё тело, как туго сжатая пружина, взмыло вверх. Я чётко видела траекторию — прямую, как луч лазера. Уже чувствовала знакомую шершавость кожи мяча под ладонью. Это был бы гол в учебнике.

Но графика — это одно. А реальность — та ещё сука. Даже у самых хороших игроков бывают осечки. Глупые, идиотские, блять, осечки.

Мой расчет оказался на волосок длиннее. Мяч, вместо того чтобы вписаться в ладонь, лишь шлепком задел кончики пальцев и беспомощно пролетел мимо. А мое тело, лишенное точки приложения силы и уже шедшее на снижение, понеслось вниз в нелепом, неконтролируемом вращении. Не туда, где лежали мягкие маты, а прямо на голый, злой линолеум.

Мозг за долю секунды прочертил диагноз: «Вывих. Растяжение. Турнир под вопросом. Идиотка».

Я зажмурилась, втянув голову в плечи, готовясь к удару.

Но удара не было.

Вместо жесткого пола — резкая, но плотная остановка. Опора. Тепло, пробивающееся сквозь тонкую ткань майки. И руки. Огромные, твердые, как стальные захваты, которые схватили меня в полете, обхватив под плечи и коленями, приняв на себя всю силу падения. От неожиданности у меня вырвался короткий, задыхающийся выдох.

Меня не поймали.

Меня перехватили.

Кертис

«Я был послан наблюдать за тенью. А коснулся пламени.»

— Кертис Ричардсон

Боже, ну и унижение.

Мысль ударила, тупая и резкая, как только я переступил порог. Замер в дверях, позволяя взгляду медленно, с отвращением скользить по будущему кабинету.

Пыль. Она висела в луче света из окна, оседая на дешёвых лакированных полках, доверху забитых потрёпанными брошюрами о «стрессе первокурсника» и «здоровых отношениях». Воздух пах старым деревом, затхлой бумагой и тщетными надеждами. И теснотой. Чёртовой, душащей теснотой. Я чувствовал, как стены давят на виски. Всё здесь было крошечным: стол, за которым мои колени упрутся в ящик, стул, что скрипит дешёвой фанерой.

Здесь я должен был играть роль целителя душ. Сидеть и выслушивать всхлипывания о несданной сессии и несчастной любви, в то время как настоящий кошмар бродил за стенами этого уютного ада. И приводил сюда меня.

Дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулся, лишь почувствовал, как в комнату вплывает запах дешёвого одеколона и пота — ректор.

— М-мистер Ричардсон, — его голос прозвучал неестественно громко в тишине кабинета, пробуя его на прочность. — Вы… вы наше спасение! Мы так долго искали замену, наш прошлый психолог… — он откашлялся, и в этом кашле слышалось что-то липкое, недоговорённое. — Короче говоря, он резко исчез. Личные обстоятельства. Надеюсь, вам у нас понравится.

Я наконец медленно повернулся к нему. Он был немолод, одет в потёртый, но старательно выглаженный костюм. Его пальцы теребили края папки. Не ректор. Марионетка. Должник. Один из тех, чьи «личные обстоятельства» Коул умел организовывать с пугающей эффективностью, чтобы расчищать путь.

Мне хотелось схватить его за лацканы и трясти, вытряхивая правду: «Знаешь, для кого расчистил место? Знаешь, чьё кровавое поручение я выполняю в стенах твоего мирного университета?»

Вместо этого я лишь слегка кивнул, вложив в жест всю холодную, вежливую отстранённость, которая заставляла нервничать даже не таких пугливых людей.

— Условия более чем… аскетичные, — произнёс я ровно, давая ему понять, что вижу нищету этой затеи. — Но должностные обязанности, как я понимаю, остаются прежними. Наблюдение. Консультации. Отчёты.

— Совершенно верно! — он закивал так усердно, что щёки затряслись. — Полная свобода действий в рамках методик! Абсолютно! Главное — стабильность, понимаете? Чтобы студенты чувствовали… опору.

Он говорил об опоре, но сам стоял, будто вот-вот готов был сползти по косяку. Его пальцы барабанили по обложке папки, которую он прижимал к животу.

— Стабильность, — повторил я без выражения, глядя на его пальцы. Нервный тик. Страх. «Что они сделали с прошлым психологом, старик? Или что обещали сделать с тобой?»

— Именно! — он крякнул, словно поймал спасительную нить. — Мы ценим… дисциплину. И лояльность. Очень. Университет — это большая семья. И иногда главе семьи приходится просить о… об особом внимании к некоторым ситуациям. К некоторым именам в списках.

Он сделал паузу, заглядывая мне в глаза, пытаясь прочитать, понимаю ли я. Я не моргнул. Мы оба знали, что «глава семьи» — не он. И что «просьба» была приказом, доставленным через него.

— В вашем договоре есть пункт о конфиденциальности и… гибкости, — он произнёс последнее слово с особой, жёсткой интонацией. — Иногда благо студента требует нестандартного подхода. Вне протокола. Мы доверяем вашему профессиональному суждению в таких… деликатных случаях.

Он умолк, и в тишине кабинета его тяжёлое дыхание стало вдруг очень громким. Он не назвал ни одного имени. Он просто очертил пустое пространство, в которое я должен был сам поместить нужную фамилию.

Я медленно кивнул, разрывая этот тягостный взгляд.

— Профессиональное суждение, — произнёс я ровно, — всегда включает в себя оценку всех обстоятельств. Даже тех, что не вписаны в официальные протоколы.

Ректор просиял, как будто я только что произнёс волшебное парольное слово. В его взгляде мелькнуло животное, невероятное облегчение.

— Вот! Именно! Я так и знал, что вы — тот, кто нам нужен! Так… может, у вас есть ещё вопросы, мистер Ричардсон?

Я окинул взглядом эту убогую коробку — свою новую клетку, свой наблюдательный пункт.

— Пока нет, — сказал я тихо, поворачиваясь спиной к нему и снова глядя в окно-бойницу. — Всё предельно ясно.

Дверь за его спиной тихо закрылась. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом в моих ушах. Гул был знакомый. Это был звук очередной сделки с совестью. Тихий, привычный, фоновый шум моей жизни.

______________________________________________________________

Я склонился над столом, резким движением ладони смахнув пыль. Она взметнулась серой дымкой, закрутилась в луче света из окна-бойницы и медленно осела обратно — на руки, на бумаги, на всё. Символично.

Достал папку, перевязанную бечевкой. «Список для первичного наблюдения». Бюрократическое обозначение для будущих жертв. Я раскрыл её, и мои пальцы начали механически перебирать листы. Студент, студент, студент… Ничего, кроме безликих фото и сухих диагнозов: «тревожное расстройство», «адаптационные сложности», «депрессивные эпизоды». Пыльный запах бумаги смешивался с запахом тоски. Моя рука непроизвольно потянулась к переносице, я с силой растер её, пытаясь прогнать тяжесть бессонной ночи и глухое раздражение. Меня до сих пор клонило в сон — не физический, а тот, душевный ступор, в который впадаешь, совершая привычное зло.

И тогда взгляд зацепился.

Не за фото. Фото было стандартным, даже скучным. Темные волосы, темные глаза, нейтральное выражение. За фамилию. Арден, Кейт. Она была напечатана тем же шрифтом, что и все остальные, но буквы будто жгли бумагу. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Это была не просто студентка. Это была мишень. Объект. Цель.

Пальцы, вопреки какому-то глухому внутреннему сопротивлению, всё же разогнули скоросшиватель. Первая страница — личные данные. Рост, вес, адрес. Адрес совпадал с тем, что был в досье Коула. Вторая — медицинская справка. Сухой врачебный язык: «Генерализованное тревожное расстройство. Рекомендованы регулярные сеансы психотерапии». Третья — характеристика от куратора. «Тихая, замкнутая, на контакт идёт с трудом. Успеваемость удовлетворительная».