Я задохнулась от неожиданности. Он не просто принял это. Он... жаждал услышать. Как будто я рассказала не о какой-то глупой детской выходке, а о чем-то действительно важном. Для него.

Вода вокруг внезапно показалась прохладнее. Я прижала телефон к уху, закрыла глаза и позволила словам вырваться наружу, тихим, сбивчивым потоком.

— Я... просто подошла. В коридоре. Мия говорила что-то громкое, как всегда, а Джессика слушала... — я описала сцену, каждую деталь, которую помнила. Дерзкую шутку про Дэниела, которую я повторила. Как Мия чуть не поперхнулась. Как Джессика смотрела на меня — не с жалостью, а с удивлением, а потом с этой тёплой, настоящей улыбкой. — И я не убежала. Я просто... осталась. Стояла с ними. И это не было страшно. Немного... неловко, да. Но не страшно.

Я замолчала, переводя дыхание. Своими же словами я заново переживала этот крошечный триумф, и от этого он становился ещё больше, ещё реальнее.

— И что же ты почувствовала в этот момент, малышка? — его голос в трубке был мягким, но в нём чувствовалась стальная нить внимания. Он не просто слушал. Он вёл. Вытягивал из меня каждую эмоцию. — Когда поняла, что не убежишь?

Я задумалась на секунду, впервые задавая себе этот вопрос по-настоящему.

— Свободу, — выдохнула я, и само слово показалось волшебным. — Как будто... я на секунду перестала быть просто проблемой. Для них. И для себя. Я стала просто... Кейт. Которая может пошутить. Которая может быть рядом.

— Просто Кейт, — повторил он, и в его голосе послышалась странная, глубокая удовлетворённость. Как будто я только что подтвердила какую-то его самую важную теорию. — Это прекрасно. Я горжусь тобой.

Он гордится мной. Эти слова попали прямо в солнечное сплетение, вытеснив остатки стыда и наполнив грудную клетку чем-то лёгким и сияющим. Никто никогда...

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская капля — смесь пота и слёз облегчения.

— Не благодари, — он сказал это так, будто это было его право — гордиться мной. — Это только начало, Кейт. Ты даже не представляешь, на что способна. А я... я буду рядом, чтобы видеть каждую твою победу. Даже самую маленькую. Особенно самую маленькую. Потому что они самые важные.

Я больше не слышала слов. Спустя двадцать секунд его монолога я перестала понимать смысл. Я впитывала только голос. Его тембр, низкий и бархатный, играл на самых потаённых струнах внутри, задевая что-то тёмное, дремлющее и запретное. Он был так спокоен, так уверен, так... всевластен в этом ночном пространстве между нами.

—...и вот ещё что, малышка...

Он продолжал говорить. Уверенно, плавно, убаюкивающе. А моё тело, будто отозвавшись на какой-то скрытый приказ в этом тоне, начало действовать само. Бессознательно. Словно кто-то другой вёл мою руку под водой.

Я замерла, когда кончики пальцев скользнули по внутренней поверхности бедра. Дыхание перехватило. Это было неправильно. Так неправильно. Он говорит о гордости, о поддержке, а я...

—...ты должна помнить, что я всегда...

Я сжала веки, пытаясь отогнать наваждение, но голос в трубке был сильнее. Он проникал под кожу, заполнял пустоту, вытеснял всякую мысль. Палец, предательски тёплый и живой, медленно, с мучительной нерешительностью, провёл по самому чувствительному месту.

Тихий, подавленный стон застрял у меня в горле. Я прикусила губу до боли, чтобы не издать ни звука. Стыд пылал на щеках, но волна тёплой, густой слабости, поднимавшаяся из низа живота, была сильнее. Сильнее разума. Сильнее страха.

Он всё ещё говорил. Его слова теперь были лишь фоном, ритмом, под который билось моё сердце и пульсировала кровь. Я двигалась под водой — робко, неловко, сгорая от осознания того, что делаю, и не в силах остановиться. Потому что в этот миг его голос, его внимание, его абсолютная власть над этой ночью и над моим одиночеством были самым сильным афродизиаком, который я когда-либо знала. Голос в трубке изменился. Он не оборвался. Он стал... внимательнее. Острее. Как будто он уловил этот едва слышный звук сквозь ночь и сотни метров. Не просто услышал — проанализировал, разложил на частоты и понял.

— Малышка? — он повторил, и в его тоне уже не было только забота. Появилась тень чего-то иного. Любопытства? Контроля? — У тебя... всё хорошо?

Вопрос повис в воздухе, обжигающе прямой. Я замерла, палец всё ещё внутри моей киски, тело напряглось, как струна. Стыд накрыл с новой, удушающей силой. Он знает. Он что-то понял.

Я не могла ответить. Горло было сжато. Я лишь судорожно сглотнула, и этот звук, должно быть, тоже донёсся до него.

— Кейт, — теперь в его голосе прозвучала мягкая, но неумолимая настойчивость. — Ты не одна? Там... кто-то есть?

Ты не одна? Вопрос был шифром. Он спрашивал не о физическом присутствии. Он спрашивал о том, что происходит в темноте со мной. И о том, принадлежу ли я в этот момент ещё кому-то, кроме него.

— Н-нет... — прошептала я наконец, голос сорванный, чуждый. — Я... одна.

Наступила пауза. Глубокая, звенящая. Я чувствовала, как он взвешивает мои два слова, мой подавленный стон, тишину вокруг.

— Ясно, — сказал он наконец. И в этом слове была целая вселенная понимания. Не осуждения. Понимания. Как будто он только что получил доступ к самой сокровенной части меня и принял её. Без вопросов. Без шока. — Ты просто... расслабляешься. После тяжёлого дня. Это нормально, куколка.

Его голос снова стал бархатным, но теперь в нём была новая нота. Причастность. Близость. Он не просто слушал мои слова. Он слушал меня. Всю.

— Не стесняйся, малышка, — продолжил он, тише, интимнее. — Ты в безопасности. Ты можешь... выдохнуть. Я никому не расскажу. Это наш маленький секрет. Между мной и моей хорошей девочкой.

Слова «хорошая девочка» прозвучали как поглаживание и как приказ одновременно. Разрешение и одобрение, смешанные с абсолютной властью. Мой стыд под этим тоном не исчез, но... преобразился. Стал частью чего-то большего. Частью этой странной, тёмной близости, что теперь связывала нас.

Я не ответила. Но моё дыхание, которое я пыталась сдерживать, вырвалось глубже, сдавленнее. И я знала — он слышит. Слышит каждый мой вздох, каждое движение воды. И разрешает.

— Спокойной ночи, Кейт, — произнёс он наконец, и в его голосе была та же глубокая, довольная удовлетворённость, что и раньше, но теперь она отзывалась эхом во всём моём теле. — Спи. Я с тобой.

Он положил трубку.

Я сидела в остывшей воде, дрожа от стыда, от страха, от дикого, запретного облегчения. Телефон выскользнул из мокрых пальцев и с глухим стуком упал на кафель. Но его голос, его последние слова, висели в тишине ванной, как физическое прикосновение. Он не просто услышал. Он впустил. И теперь часть его всевидящего, все позволяющего сознания навсегда осталась здесь, со мной. В темноте. Там, где раньше была только я и мой «сосед».

Теперь нас было трое.

Джессика

«Я теперь знала одно — его безразличие заставляет меня думать о нём чаще».

— Джессика Майер

Я всегда говорила и буду говорить — любопытство это грех. Самый настоящий, карающий и бесполезный грех. Из-за него только одни проблемы. Потеря контроля. Непростительные ошибки. Оно провоцирует спонтанность. Абсолютное зло, особенно для такого человека, как я. Мне нельзя подрывать свой авторитет, свой образ собранной, железной девушки, которая не теряет голову ни при каких обстоятельствах.

А потом появился он.

И весь мой контроль будто смыло внезапным ливнем. Всё, что я выстраивала годами — дисциплину, рациональность, холодную дистанцию — рассыпалось в один миг. Почему? Почему я не могу выкинуть его из головы? Что в нём такого особенного? Я видала достаточно парней — наглых, самоуверенных, даже опасных. Но он… Он другой. Он не кричит, не доказывает. Он тихий, ледяной гул под землёй, который чувствуешь ногами, даже когда вокруг тишина.