Всё смешалось внутри в один сплошной, болезненный ком. Физическая боль от удара пульсировала в щеке, отдаваясь в висках. А под ней — другая боль, глубже, обширнее. Моральная. Боль от унижения. От того, что меня раздели и осмотрели, как вещь. От её пустого взгляда, от её пророчества, которое легло на душу ледяной плитой.

Моё утро, такое хрупкое и прекрасное, было разрушено в щепки. От того тёплого покоя, от его спящего лица, от моей смелой мысли о любви не осталось ничего.

Почему? Почему всё, что касается родителей, всегда заканчивается так? Унижением и «сглаживанием» углов? Мать срывается до криков и пощечин, отец приходит и «решает проблему» деловитым приказом, как убирают скандал с глаз долой. Никто не говорит. Никто не слушает. Никто не видит меня. Только моё тело — то, которое можно осмотреть. И моё поведение — то, которое можно скорректировать. «Подкрасься». «Я отвезу». «Не опаздывай».

Меня тошнит от этой лжи.

Мне нужно было... нужно было поговорить. Снова вернуть... то состояние. Покоя. Счастья. Ту хрупкую, тёплую реальность, которая существовала только там, где был он.

Я метнулась обратно на кухню, к столу, где лежал мой телефон. Пальцы дрожали, скользя по стеклу.

Возьми трубку. Пожалуйста, возьми трубку.

Гудки прекратились, но вместо его голоса в трубке ударил шум. Хаотичный, оглушительный. Глухие хлопки, похожие на выстрелы, но приглушённые. Крики — отрывистые, командные, нечеловеческие от напряжения. Я невольно съёжилась, прижимая телефон к уху так, что он врезался в кость.

— Блять, я тебе голову отрублю нахуй, 2–1! Шевелись!

Потом — резкий звук, будто телефон перехватили. Дыхание. Быстрое, хриплое. И затем его голос, обращённый уже ко мне, сменился в секунду.

— Малышка?

От одного этого слова у меня внутри всё оборвалось и сжалось одновременно. Слёзы, которые я сдерживала, хлынули с новой силой.

— Я тут... — я начала, голос сорвался на жалкий, детский шёпот. Как объяснить это? Как втиснуть свой маленький, постыдный домашний кошмар в тот мир выстрелов и его ярости? — М-мама... мама у-ударила меня... с-сначала раздела... п-потом...

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, если не считать приглушённых ругательств и какого-то металлического скрежета на заднем плане.

— Что она сделала?

Я сглотнула ком в горле, вытирая тыльной стороной ладони мокрое от слёз и крови лицо.

— Она... — голос сорвался, но я заставила себя говорить, выталкивая слова через спазм. — Она сказала раздеться. Осматривала меня. Искала... я не знаю что. Потом я сказала, что не поеду в клинику, что сама решу... И она… ударила… по лицу. Кровь пошла из носа…

— Раздела, — повторил он. Не вопрос. Констатация. Его голос оставался всё таким же ровным и безжизненным. — Осматривала. Ударила.

Он произнёс эти слова так, будто заносил их в протокол. В список обвинений. И с каждым словом воздух в трубке, казалось, становился холоднее.

Я лишь продолжала всхлипывать, чувствуя, как мое временное спокойствие тает под напором нового страха. Не перед матерью, не перед завтрашней клиникой. Перед тем, что он сейчас сделает. И перед тем, что сейчас от меня потребуют.

— Я не хочу... — голос мой снова превратился в жалкий, детский шёпот, полный беспомощности. — Не хочу никуда ехать... Мне страшно, Коул. Мне так страшно...

На той стороне провода раздался резкий, сдавленный выдох. Потом — тихий, но чёткий звук, будто он что-то твёрдое поставил на место.

— Отец дома?

— Да... — прошептала я, вытирая ладонью остатки слёз. — Он увидел это, и помог остановить кровь. Отчитал маму, и она ушла... Он сейчас ждёт, чтобы отвести меня в университет.

Я произнесла это, и внутри снова сжалось. Университет. Лекции. Джессика с её холодным взглядом. Всё это казалось теперь такой далёкой, чужой жизнью. Похожей на тюремный двор для прогулок.

На том конце провода наступила короткая пауза. Я слышала его ровное дыхание и далёкий, уже почти привычный, фоновый гул какого-то движения.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе я уловила странное удовлетворение. Как будто услышал именно то, что хотел. — Значит, генерал выбрал сторону. Это важно.

— Слушай внимательно, — его голос стал мягче, но не потерял своей стальной чёткости. — Пока я дышу, никто тебя больше не тронет. Сейчас отец тебя отвезет в универ, а вечером... вечером я заберу тебя сам.

«Заберу тебя сам».

Эти слова вызвали внутри вихрь — панический восторг и леденящий ужас. Он говорил о том, чтобы вырвать меня из этого дома навсегда. И часть меня отчаянно, до боли, этого хотела.

— Но родители...

Он не дал мне договорить. Его голос в трубке стал ещё тише, но от этого — ещё пронзительнее, будто он прижал губы прямо к микрофону.

— Ты доверяешь мне, Кейт?

Пауза. Сердце замерло.

— Ты же ведь... моя малышка?

Два вопроса. Пронзительных, как иглы. В первом — прямой вызов. Проверка лояльности. Во втором... во втором было что-то такое, от чего в груди всё сжалось в тугой, болезненный, сладкий узел.

— Да... — голос сорвался, я сглотнула и повторила твёрже, яснее, отдавая ему то, чего он требовал. — Да, Коул. Я твоя. Я доверяю тебе...

— Тогда всё остальное — моя забота, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та непоколебимая уверенность, что превращала любую реальность в ту, которую он выбирал. — Иди. Сделай вид, что сегодня — обычный день. А вечером... вечером начнётся твоя настоящая жизнь. Я приеду.

Дорога до кампуса была теперь лёгкой, почти невесомой. Я смотрела в окно на мелькающие огни и дома, и внутри не было привычного сжатия, страха перед предстоящим днём.

Потому что теперь я знала.

Теперь у меня есть тот, кто меня любит. По-настоящему. Не как «проблемную дочь», не как «диагноз», не как «обязательство». А просто как меня. И эта мысль горела во мне тёплым, ярким пламенем, согревая даже сквозь холод утра и след от материнской ладони на щеке.

Я прикрыла глаза, позволив улыбке снова тронуть губы. Мы заканчивали главу. Мою главу. И писали книгу — книгу моей новой, настоящей жизни. А он… он был её автором. И её главным героем.

И я больше не боялась.

Я ждала. Вечера.

Его.

Начала.

Джессика

«Тело помнит то, что разум пытается похоронить. И его воспоминания — это не картинки, а шрамы, которые болят при приближении бури.»

— Кертис Ричардсон

— Мама была утром в деканате, сказала, что ей теперь нужно опять искать нового психолога в наш универ. Эх, жаль, мистер Ричардсон был красавчиком.

Голос Софи, ленивый и чуть сонный, пробился сквозь свинцовую пелену в моей голове. Он застрял где-то в сознании, повис на пару секунд, прежде чем смысл слов долетел до мозга и разрядился ледяным разрядом.

Уволился.

— Ты шутишь, да? — мой голос прозвучал сипло, сдавленно. — Скажи, что это просто неудачная шутка.

Я уставилась на неё, выискивая в её глазах огонёк розыгрыша. Но Софи лишь равнодушно покачала головой, не отрывая взгляда от своих пальцев.

— Не-а. Ректор вот только утром сказал. Заявление вчера подал, вещички забрал и смылся. Ни объяснений, ни ничего. Странный тип, в общем.

Странный тип. Смылся.

Слово ударило по солнечному сплетению.

Мия, без привычной издевки, погладила меня по спине.

— Джес… не переживай так, ладно? Взрослых, горячих мужиков ещё навалом…

Её прикосновение обожгло, как раскалённым железом. Я рванулась с места, откинув её руку так резко, что она ахнула.

— Отстань.

Я вышла в коридор, и дверь аудитории захлопнулась за моей спиной с глухим щелчком, отрезая удивлённый вздох Софи и недоумение Мии. В ушах стоял гул. В горле — ком.

Утро я встретила в его служебной квартире.

Я проснулась одна. В холодной, чужой постели, от которой пахло только мной — пьяной, пропахшей дымом и стыдом. От него — лишь вмятина на подушке и призрак тепла, уже успевший остыть.