И ещё меня встретила смс. Одно-единственное сообщение на заблокированном экране.
Неизвестный номер: Захлопни дверь. И забудь.
Забыть? Нет, мистер Ричардсон. Вы меня спасли, вытащили из той липкой трясины, куда я проваливаюсь каждый раз, когда в меня попадает что-то сильнее вина. Вы думаете, я ничего не помню? О, как же вы ошибаетесь.
Я все чувствую кожей, каждым нервом. Я помню тяжесть ваших рук, сдерживающих мою дрожь, и твердость вашей груди, в которую я уткнулась лицом, словно это был единственный остров в бушующем море моего страха. Я помню ваш голос — не тот бархатный, профессиональный, что звучит в кабинете, а другой, низкий и не терпящий возражений, который прорезал туман паники и говорил: «Тише. Всё кончилось. Я здесь.»
Когда в меня попадает что-то химическое, будь то алкоголь или что похуже, моё прошлое оживает и вылезает наружу в виде кошмаров. Марк. Его имя до сих пор заставляет меня вздрагивать, будто я чувствую его дыхание на затылке. Фу. Но вчера… вчера между мной и этим призраком встали вы. Вы были щитом из плоти и стали, и ваше присутствие оказалось сильнее любых фантомов.
Стыдно ли мне, что вы видели меня такой — разобранной, пьяной, слабой, утопающей в собственных слезах и старых демонах? Нет. Ни капли. Потому что вы — мой мужчина. А моему мужчину дозволено видеть меня любой.
Это слово обожгло что-то глубоко внутри, оставив после себя странное, тёплое, неоспоримое чувство собственности. Да, он назвал меня так. Значит, я его. И он, каким-то чудовищным, извращённым образом, теперь — мой.
И никуда вы не уйдете от меня.
Но как? Где искать?
И главное, зачем он это сделал? Из-за меня? Может, испугался скандала? Мол, он взрослый мужчина, университетский психолог, связался со студенткой…
Черт, даже так это горячо звучит.
На звонки он, естественно, не отвечал, смс не доставлялись.
«Кейт», — прошипела я сама себе. Она больше всех знакома с ним. Я посмотрела расписание её курса и спустилась на этаж ниже.
— Ты по любому знаешь, где Кертис. Ты слышала, что он уволился?!
Она медленно подняла на меня глаза, и в них не было привычной тревожности. Не было ни испуга, ни удивления. Было лишь… пугающее спокойствие. Глаза-озёра, в которые бросили камень, а они даже не дрогнули.
— Привет… Нет… — она пожала плечами. Просто и холодно.
Он… настолько ей безразличен? Ведь она ходила к нему неделями, доверяла, искала в нём спасение. А теперь он исчез — и ей всё равно?
Я немного впала в ступор. Моя ярость, моя уверенность, что она что-то знает, наткнулась на эту ледяную стену равнодушия и рассыпалась. Я ждала слёз, истерики, вопросов. Получила пустоту.
— Как «нет»? — голос мой стал тоньше, почти детским. — Он же твой психолог! Он просто взял и… испарился! Тебя это не волнует?!
Кейт вздохнула, будто устав от капризного ребёнка. Она поправила ремень рюкзака на плече.
— Люди уезжают, Джесс. У них бывают дела. Может, ему надоело. Может, он нашёл работу получше.
Ярость и ревность схлынули так же внезапно, как и накатили, оставив после себя лишь горький осадок и ледяное недоумение. Если бы в ней была хоть капля чувств к нему — хоть капля той боли, что разрывала меня изнутри — я бы, наверное, начала с ней драться прямо здесь, в коридоре, под одобрительные взгляды первокурсников. Но она была пуста. Как выпотрошенная кукла.
— Хорошо, — сказала я тихо, отступая на шаг. Мои кулаки разжались сами собой. — Хорошо... Черт, просто... Забудь.
Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Мои шаги эхом отдавались в пустом теперь коридоре. В голове гудело. Значит, он ничего для неё не значил. Значит, всё это время, пока я ревновала и злилась, она просто… ходила к психологу. Как на процедуру.
Какой же тупицей я себя чувствую.
Я вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Он выдувал из головы последние клочья гнева и надежды, оставляя после себя чистую, леденящую пустоту. Я стояла, прислонившись к холодной кирпичной стене, и смотрела, как студенты спешат на пары, смеются, живут своей нормальной жизнью. Жизнью, в которой не было ни Кертиса Ричардсона, ни его исчезновения, ни этой ночи, которая теперь казалась галлюцинацией.
Может, они правы? Может, это я всё выдумала? Со своей паранойей, со своими тёмными романами? Может, он действительно просто пожалел истеричку, а утром, одумавшись, сбежал от проблем, которые я могла создать?
Я зажмурилась, пытаясь вытеснить из памяти его голос, его руки. Но они были слишком реальны.
— Любопытство — это грех… — цитировала я себя вслух. Эти слова я постоянно повторяла, чтобы снова не угодить в эту яму. Но снова упала. На этот раз — в болото. И выбираться я не хотела.
Скрип шин заставил меня забыть о морали. Я увидела его машину. Сердце бешено застучало, и я подбежала к огромному внедорожнику, в котором я была, в котором плакалась ему. А он слушал.
С другой стороны выходит Кертис, захлопывая дверь.
Он здесь. Ради меня.
— Мистер Ричардсон!
Я буквально врезалась в его спину, слёзы застилали глаза пеленой. Я обняла его, уткнувшись лицом в жесткую ткань куртки.
— О, в последний раз такие красотки падали мне в руки лет двадцать назад…
Ласковый, но при этом очень опасный голос.
Руки, обхватившие меня, были не его. Они легли на мою поясницу слишком уверенно, слишком властно. Я резко отстранилась, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. Он не давал мне убежать.
Я подняла голову.
— Боже, простите ради бога…
Это был он. Тот самый мужчина, что стоял рядом с Кертисом на соревнованиях. Красивый, светловолосый, с голубыми глазами и той самой вечной, опасной улыбкой. Дэниел сказал, что его зовут… Коул.
Я пыталась осторожно отойти, сделать шаг назад, но он вцепился в меня не только руками. Его взгляд — голубой, пронзительный, изучающий — удерживал на месте сильнее любого захвата. В нем было что-то, от чего внутри всё сжалось в ледяной ком.
— Ничего страшного, — произнес он, и его голос, прозвучал прямо у меня над ухом. От него пахло дорогим одеколоном, дорогим табаком и чем-то ещё… чем-то металлическим, холодным.
— Ты кого-то потеряла, малышка?
Меня перекосило. Слова вязли в горле, внутри был ураган из стыда, ярости и этого нового, леденящего ужаса. Но кажется, это мой... шанс? Хотя от него веяло мерзкой, прилипчивой аурой, будто от гниющей плоти, прикрытой дорогими духами.
— Да... то есть... Я, я видела вас... на соревнованиях в университете... вы разговаривали... с мистером Ричардсоном...
Каждое слово звучало неловко, небрежно, вырывалось с трудом, будто я пыталась говорить сквозь воду. Но он лишь улыбался. Эта вечная, опасная улыбка, от которой по спине бежали мурашки.
— Да, помню, — кивнул он, и его голос стал задумчивым, почти ностальгическим. — Был там. Поддерживал юное дарование. Твою подругу, Кейт, кажется?
— Да, да... я хотела узнать... мистер Ричардсон просто уволился, и я хотела знать, где он... вы не в курсе?
Он состроил задумчивое лицо, постучав пальцем по подбородку.
— Без понятия, детка. Последний раз говорил, что хочет перевестись в университет Калифорнии. Увы и ах, красавица. Солнце, океан, новые лица… Трудно его винить, правда?
Он лгал. Лгал гладко и без усилий, как дышал.
— В Калифорнию, — тупо повторила я, чувствуя, как внутри всё опустошается. Он не просто ушёл. Он ушёл в какую-то выдуманную, солнечную сказку, пока я осталась здесь, в этом сером, промозглом кошмаре.
Коул кивнул, его улыбка стала почти что жалостливой.
— Да. Жизнь, знаешь ли, порой делает неожиданные повороты. Один день ты здесь, на следующий — уже на другом конце страны. — Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Лучше не цепляться за то, что уже ушло. Это… нездоровая привязанность.
Его слова, сказанные мягким, почти родительским тоном, обожгли сильнее любого оскорбления. Он давил на самую больную точку, притворяясь, что заботится.
