На секунду в кабинете воцарилась тишина, густая и неловкая. Она дышала часто и поверхностно, глядя куда-то мимо меня, явно собираясь с мыслями и пытаясь восстановить хоть какое-то достоинство.

Я дал ей эту паузу. Потом мягко, уже без тени насмешки, нарушил молчание:

— Давай опустим этот момент. — Мой голос стал нейтральным, почти профессиональным, давая ей возможность отступить и сохранить лицо. — И перейдём к сути. Что ты хотела попросить, Джессика?

Я видел, как она мялась, её пальцы нервно теребили край майки, будто пытаясь прикрыть хотя бы сантимтер кожи. Ей некомфортно, — констатировал я про себя. И тут же, как предательский удар под дых, в мозгу вспыхнула другая, абсолютно чужая мысль: А зря. Её тело — это то, что скрывать нельзя. Это оружие, дар, трофей. Будь я моложе… будь я другим… я бы заставлял её носить только самое откровенное, чтобы каждый, кто смотрит, сходил с ума от зависти и понимал, что это — моё.

Твою мать, Кертис.

Я резко встряхнул головой. Эти мысли не были моими. Это был голос Коула, его токсичная, собственническая философия, въевшаяся в меня за годы рядом с ним. Я не смел смотреть на неё так. Не смел даже думать.

Но она прервала этот ядовитый поток, выпалив, наконец, то, зачем пришла:

— Вы придете сегодня на соревнования?

Слова вылетели стремительно, одним выдохом, и она тут же замерла, сжимая кулаки, явно не выдерживая давящей тишины, которая последовала за её вопросом. Я не ответил. Просто медленно поднял одну бровь, давая ей понять, что жду продолжения, объяснения.

Она проглотила комок в горле и, опустив взгляд, пробормотала:

— Это… это мисс Риверс спрашивала… Наш тренер…

Уголок моей губы дрогнул, а затем расплылся в короткую, почти незаметную ухмылку. Она была так плоха во лжи. Так прозрачна. Это было одновременно смешно и… чертовски притягательно. Эта её неуклюжая попытка прикрыться авторитетом тренера.

Я медленно поднялся с кресла, наклоняясь немного вперёд, сокращая дистанцию. Её взгляд, полный смеси надежды и ужаса, приковался к моему лицу.

— Ну, — произнёс я, растягивая слово, наслаждаясь моментом, — если мисс Риверс просила…

Она замерла, затаив дыхание.

— …тогда, пожалуй, не приду.

Искра погасла. Её лицо стало абсолютно пустым от разочарования и растерянности.

Блять, моё сердце аж защемило. Острая, глупая боль где-то под рёбрами. Она просто стояла, пытаясь сохранить достоинство, но её глаза… в них было столько разочарования, что я почувствовал себя последним подонком.

— Да? Хорошо, — голос её дрогнул, но она тут же выпрямилась. — Я передам тренеру.

Она, видимо, не любит показывать, что расстроилась. Но я видел. Видел, как дрожат её ресницы, как она изо всех сил сжимает губы, чтобы они не задрожали. Видел эту маленькую, грустную мордашку, которую она пыталась скрыть под маской равнодушия.

И тогда я сломался. Позволил себе жест, на который не имел права. Ту эмоцию, что давно похоронил под тоннами долга и вины.

Моя рука сама потянулась вперёд. Я коснулся её подбородка кончиками пальцев — легко, почти невесомо, — и мягко приподнял его, заставив снова встретиться со мной взглядом. И рассмеялся. Коротко, хрипло, по-своему, но это был самый искренний звук, вырвавшийся из меня за долгие месяцы.

— Ладно уж. Шучу. Приду, — сказал я, и голос мой звучал непривычно мягко. — Передай своему «тренеру»…

Она поняла. Стыдливая, быстрая улыбка мелькнула на её губах, и она закивала, снова и снова, не в силах вымолвить слова. Её щёки снова порозовели, но теперь уже от другого — от смущённой, детской радости.

А я всё пытался смотреть ей только в глаза. Только в эти зелёные, слишком искренние глаза.

Не получалось. Мой взгляд, предатель, сам сползал вниз — к её пересохшим от волнения губам, к линии упрямой челюсти, к биению пульса на шее, таком быстром и живом. К каждому изгибу её молодого, крепкого тела в этой дурацкой, откровенной спортивной форме, которая вдруг перестала быть просто одеждой, а стала ее частью, частью этого взрыва жизни, что ворвался в мой кабинет.

Я резко убрал руку, отступив на шаг назад, будто обжёгшись. Пространство между нами снова стало прохладным и пустым.

— Беги, — сказал я, и мой голос снова стал тем, чем и должен был быть — ровным, профессиональным, почти безличным.

Она кивнула в последний раз, и её взгляд на мгновение задержался на моём лице, будто пытаясь запечатлеть эту странную перемену. Потом развернулась и выскользнула за дверь, на этот раз почти бесшумно.

Я остался один. Прикосновение к её коже всё ещё горело на кончиках пальцев, как ожог. Глухой, нелепый восторг от того, что заставил её улыбнуться, тут же был раздавлен гнетущей тяжестью. Что я наделал? Я дал ей надежду. Я переступил черту. Я впустил её чуть ближе, чем должен был.

Это была ошибка. Опасная, непростительная ошибка.

Джессика

"Если хорошие девчонки не бывают одержимы, то мне хронически не везёт. Или, если посмотреть иначе, — невероятно везёт."

— Кертис Ричардсон

— Сучка, от тебя пахнет сексом! — выпалила Мия, впиваясь мне в щёки цепкими, как щупальца, пальцами. Я вылетела из кабинета Ричардсона, точнее — я сбежала, с диким стуком сердца и пылающим лицом, забежав в пустую аудиторию, где меня ждала подруга.

— Что ты несешь?! — фыркнула я, пытаясь высвободить лицо, но она только сильнее сжала пальцы. — Я просто… просто поговорила с ним!

— ¡Claro que sí, solo hablaron! (конечно, да, просто разговаривали), — передразнила она меня, и её светлые глаза сверкнули дьявольским огнём.

— Ну давай, рассказывай! Мой план по тому, чтобы одеть тебя как волейболистку из фетиш-сайтов, сработал?! Он сожрал тебя прямо на столе?!

Она чуть ли не подпрыгивала на месте, её энергия била через край. И, к своему собственному ужасу и восторгу, я рассказала. Всё. Каждую деталь. Как он сидел за столом, весь такой замкнутый и недоступный. Как его взгляд, холодный и тяжёлый, прошёлся по мне, словно снимая мерки. Как я пыталась врать про тренировки, и как он раскусил меня с одного взгляда. Как я готова была провалиться сквозь землю от стыда, и как он… коснулся меня. Кончиками пальцев. Подбородок. И этот хриплый, неожиданный смешок. «Приду». Я говорила, сбиваясь, краснея ещё сильнее, и чувствовала, как по телу пробегают мурашки от одного только воспоминания.

— И самое главное, — прошептала я, наконец вырвавшись из её хватки и отвернувшись к окну, — он понял. Понял, что я оделась вот так… ради него. Эта чёртова майка, эти шорты… Господи, я ещё так не позорилась...

Мия слушала, затаив дыхание. Но её обычный хихикающий азарт не погас — он воспылал с новой, ослепительной силой.

— Нет, нет, нет! Ты идиотка, Джесс! Полная идиотка! — выкрикнула она, и в её глазах горел не просто восторг, а торжество человека, разгадавшего сложнейший шифр.

— Как ты не видишь?! Ты его зацепила! Сильнее, чем любая дура с откровенным декольте! Он же понял, что ты врешь! И он придёт! Не из-за тренера, не из вежливости! Из-за тебя! Потому что ты сыграла дурочку, которая пытается казаться развратной, а сама краснеешь, как школьница!

Она отпустила меня и сделала несколько шагов по аудитории, размахивая руками, будто разгоняя туман моей глупости. — Он ведь мог просто посмеяться и выгнать тебя! Или проигнорировать! Но нет! Он решил поиграть! Тронул тебя! Пообещал прийти! Это не отказ, Джесс! Это... это аванс! Плата за хорошее шоу! Он купил билет на твоё следующее представление!

Я стояла, пытаясь переварить её слова. Стыд, который только что душил меня, начал медленно рассеиваться, уступая место странному, щекочущему нервы пониманию. Она была права. Он не оттолкнул. Не проигнорировал. Он... вступил в контакт. На моих условиях. Пусть и ненадолго.

— Ты думаешь... он просто развлекается? — неуверенно спросила я. Мия остановилась и посмотрела на меня так, будто я только что спросила, мокрый ли снег зимой.