Я кивнул, как будто принимая это негласное условие.

— Осматривай. И забудь про Сару. Это другое. Она живая. И она... особенная.

Он тяжело выдохнул, некоторое время молча смотрел на меня, а потом, безмолвно, всё же надел новые перчатки и подошёл к креслу, чтобы продолжить работу. Но напряжение в воздухе не исчезло. Оно висело между нами, как призрак той самой сожжённой в печи девочки.

— Ну что, доктор? Годная? — спросил я, возвращая нас к делу.

Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились под тяжестью неизбежности.

— Анатомически в норме. Для её параметров всё… функционально. Царапину зашью. — Он сделал паузу, и следующую фразу выдавил наружу, как признание в соучастии.

Затем он добавил то, от чего меня парализовало.

— Только похоже... она невинна. Определить это наверняка нельзя, но такое чувство, что гимен не поврежден. Всё выглядит... нетронутым.

Гул в ушах заглушил всё — тиканье часов, собственное дыхание. Я уставился на него, потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на неё. На её спящее лицо. На её тело, всё ещё распростёртое на кресле.

Невинна.

Слово прозвучало не как медицинский термин. Оно прозвучало как гонг, отозвавшийся в каждой пустой зале моего существа. Это было не просто отсутствие опыта. Это было... совершенство. Абсолютная, нетронутая чистота. Та самая, которую я искал, но уже почти не надеялся найти в этом прогнившем мире.

Внезапно всё обрело новый, ослепительный смысл. Её тревожность, её отстранённость, её неумение постоять за себя — это были не недостатки. Это были стены. Стены, охранявшие сокровище. И она принесла его мне. Доверчиво, сама того не зная.

Во рту пересохло. Сердце забилось с такой силой, что я почувствовал его удары в висках. Это было больше, чем я мог себе представить. Больше, чем я смел надеяться.

Я заставил себя сделать шаг к нему. Голос, когда я заговорил, был чужим, натянутым от сдерживаемой бури внутри.

— Ты... уверен? — спросил я, и это был не вызов. Это была мольба о подтверждении чуда.

Кертис смотрел на меня, и в его усталых глазах промелькнуло что-то вроде... жалости. Не к ней. Ко мне.

— На сто процентов без её согласия и аппаратуры — нет. Но признаки... да. Всё указывает на это. — Он отвернулся, снова потянувшись к инструментам, чтобы начать накладывать швы на лоб. — Поздравляю, Коул. Ты нашёл единорога.

Пока я погружался в водоворот собственных мыслей, пытаясь ухватиться за хоть какую-то опору в этом новом, головокружительном знании, Кертис заканчивал свою работу. Его движения стали механическими, отточенными годами практики, и я смутно осознавал, как он накладывает последние, невидимые швы на её лбу, превращая окровавленную царапину в аккуратную медицинскую метку.

— Керт... Керт... — мои слова были скорее бессвязным шёпотом, обращённым в пустоту, попыткой выговорить наружу тот хаос из благоговейного ужаса и ликования, что бушевал у меня внутри. — Блять, блять... Это же... У меня это в голове никак не укладывается.

Но он уже перестал меня слышать, отгородившись той самой профессиональной холодностью, которую я в нём так ценил и в данный момент ненавидел. Его телефон, лежавший на инструментальном столике, завибрировал, издав короткий, настойчивый звук. Он взглянул на экран, и всё его существо, и без того напряжённое, словно сжалось в один болезненный комок. Его лицо, обычно являвшее собой маску вынужденного спокойствия, посерело, став на мгновение почти прозрачным от какого-то внутреннего удара. Не говоря ни слова, он порывисто сдернул стерильные перчатки, швырнул их в жёлтый контейнер для опасных отходов и начал с нехарактерной, почти панической поспешностью скидывать халат, сбрасывая с себя всю эту отвратительную для него процедуру вместе с одеждой.

— Чёрт, Коул, я закончил, — его голос прозвучал резко, сдавленно, будто ему не хватало воздуха. — Всё зашито, обработано. Препараты для седации оставил на столе в коридоре, дозировку и график написал на листке. Мне нужно ехать. Срочно.

Я едва воспринимал его слова, моё сознание всё ещё цеплялось за одно-единственное, невероятное слово, звучавшее в голове навязчивым звоном. Невинна. Я лишь машинально махнул ему рукой в сторону двери, даже не повернув головы, всем своим существом продолжая вглядываться в её спящие черты.

— Угу, — буркнул я куда-то в пространство, мой взгляд прилип к её лицу, очищенному теперь от следов моего минутного животного ослепления и отмеченному лишь тонкой, хирургически точной линией. И уже когда его шаги, тяжёлые и быстрые, начали удаляться по гулкому коридору, я бросил ему вдогонку фразу, не повышая голоса, но выговаривая каждое слово с ледяной, не терпящей возражений чёткостью: — Только имей в виду, послезавтра у тебя вылет в Эфиопию, там нужно сопроводить конвой с грузом, я лично не могу отлучиться. А в университете для всех, естественно, у тебя будет значиться научная конференция. Не подведи нас, профессор.

И тогда я остался наедине с ней. С моим нетронутым сокровищем, чья ценность только что возросла до небес. Первоначальный шок, подобно отступающей волне, начал рассеиваться, и на его место медленно, но неумолимо стала прибывать новая волна — тихая, кристально ясная и всепоглощающая решимость. Всё изменилось. Каждый следующий шаг должен был быть выверен до миллиметра, ибо ставки в игре, которую я затеял, взлетели до небес.

Я осторожно подошёл к креслу, мои пальцы, ещё минуту назад дрожавшие от волнения, теперь действовали с нежной, почти отеческой точностью, расстёгивая мягкие, но надёжные фиксаторы на её запястьях и щиколотках. Затем я бережно, как бесценную реликвию, поднял её на руки. Она была невесомой в своей беспомощности, хрупкой и в то же время невероятно значимой. Я не понёс её в ту комнату, что приготовил изначально — нет, эта комната уже не подходила, она была недостаточно хороша. Я направился в свою собственную спальню, в самое сердце моей крепости, где воздух был пропитан моим запахом и где царил абсолютный, контролируемый мною порядок.

Уложив её под тяжёлое шёлковое одеяло, я опустился на край кровати и просто смотрел. Следил за ритмичным, медленным подъёмом её груди, за малейшим движением ресниц на бледных щеках, за той тонкой нитью шва на её лбу, который теперь был не просто следом травмы, а знаком её перехода, её посвящения. Моя будущая жена. Совершенная. Нетронутая. Моя. И план, который зрел у меня в голове, обрастая новыми, ещё более изощрёнными деталями, уже не был просто планом обладания. Теперь это был план сохранения, защиты и возведения на пьедестал, с которого никто и никогда не сможет её свергнуть.

Джессика

«Иногда мы принимаем за страсть то, что на самом деле является старым, невылеченным страхом, наряженным в кружева навязчивой идеи.»

— Аноним.

Шум в доме Мии обрушился на меня тяжёлой, липкой волной — смех, ор, грохочущий бас, звон разбитого стекла. Победа. Мы должны были ликовать. Я сидела, зажатая между колонкой и окном, с тёплым стаканчиком колы в руке, и изображала на лице правильную гримасу: уголки губ вверх, брови расслаблены. Внутри была одна сплошная белая дрожь, как после ледяного душа.

Мои мысли не здесь. Они там, в гулком полумраке пустого коридора у спортзала. Там, где я сейчас и нахожусь по-настоящему.

«— Майер, чтобы я больше не видел такого поведения!»

Этот голос. Он режет память не словами, а тембром. Низкий, сдавленный, с рваными краями — голос человека, который привык отдавать приказы, а не отчитывать студенток. И в нём — не раздражение. Ярость. Такая густая и настоящая, что я до сих пор чувствую её вкус на языке — горький, как полынь.

Я прижалась спиной к стене тогда. Не от страха, нет. От шока. Шока от того, что я это вызвала. Что я заставила эту каменную глыбу, этого «мистера Ричардсона», треснуть.

Он стоял передо мной, заслоняя весь свет, и казался вдвое больше. Его шрам в полутьме не был шрамом — это была трещина в броне, из которой сочилось что-то дикое и опасное. И глаза… Боже, глаза. Не стальные. Раскалённые. В них бушевал неконтролируемый шторм, и в самой его сердцевине я увидела это — чистый, животный ужас. Он боялся. Я была в этом уверена.