«Ты кто такая, чтобы вмешиваться в разговор?!»

— У, капитанша, похоже, уже напилась, — Софи врезалась в моё поле зрения, её лицо расплылось в пьяной ухмылке.

Я моргнула, пытаясь силой воли выдернуть себя из того холодного, гулкого коридора и впихнуть обратно в эту душную, трещащую по швам от криков комнату. Воздух здесь пах перегаром, потом и дешёвым дезодорантом — полная противоположность тому чистому, горькому запаху, что до сих пор стоял у меня в ноздрях.

— Ещё нет, — ответила я, и мой голос прозвучал странно ровно, как будто его отчеканил кто-то другой. — Просто думаю.

— О чём это наша железная леди может думать в такой шикарный вечер? — Софи плюхнулась рядом, её дыхание пахло текилой. — О призе? О мальчиках? О том красавчике, что увёл нашу Кейт?

— Че? — вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

Мия громко захохотала в унисон с другими девчонками, её смех был влажным и немного гнусным. Она плюхнулась рядом со мной на диван, притянув к себе бутылку сидра, и обняла за плечи, пахнущее сладким алкоголем и ванильным парфюмом.

— Ой, да брось, Джес, ты ж сама его видела! — прошипела она мне на ухо, хотя кричала на всю комнату. — Белобрысый, огромный, как скала! Глаза-то ледяные, а? Кейт, похоже, та ещё тёмная лошадка. Какой-то взрослый мужик, и сразу после игры — хвать, и увез. Небось, свой «победный» приз уже получает где-нибудь в шикарном номере.

Мия, шатаясь под рваные ритмы музыки, поднялась с дивана. Она наклонилась вперёд, упершись руками в колени, приняв позу, не оставлявшую сомнений в её намёке. Софи, хихикая, встала сзади нее и начала делать нарочито грубые, утрированные толчковые движения, воссоздавая похабную пантомиму того, как, по их мнению, «развлекается» Кейт. Смех девчонок снова залил комнату, густой и неумный. Они переговаривались, перекрикивая музыку, выкрикивая обрывки фраз: «…а я говорю, он на неё ещё на трибунах смотрел как…», «…представляю, какой у него…».

Я сидела, сжимая стаканчик, пока пластик не затрещал. Их хохот и эти тупые домыслы резали не просто слух. Они резали что-то внутри, как наждак по стеклу. Потому что в этой пошлости была какая-то своя, уродливая правда. Но не вся.

— С чего это вы взяли, что они трахаются? — мой голос прозвучал резко, отрывисто, перебив общий гвалт.

Все взгляды устремились на меня. Мия выпрямилась, её пьяное лицо выражало глупое удивление.

— Не тупи, — фыркнула Софи. — Мужик, машина, ночь после победы… Какие ещё нужны доказательства?

— Именно, — подхватила Мия, снова сев рядом. — Я же видела, как он её ждал. Не просто ждал — стоял как столб. Не улыбался, не болтал по телефону. Просто стоял и смотрел на дверь, за которой она была. Ждал, когда мышка выскочит. А когда она вышла… — Мия сделала драматическую паузу, — он даже шаг навстречу сделал. И руку ей на плечо положил. Не обнял. Положил. Как хозяин поводок надевает. И она не дёрнулась.

— Пф. если б меня такой мужик встречал, я бы сама на себя поводок надела! — воскликнула Рэйна, выпивая остатки алкоголя на дне.

Они снова засмеялись, но их слова теперь били в одну точку. «Хозяин». «Поводок». «Ждала этого». Они видели внешнюю картинку и натянули на неё свою пошлую версию. А я видела то, что было рядом с этой картинкой. Видела Кертиса. Видела, как он сжался, когда этот мужчина появился. Как его взгляд, обычно рассеянный, стал острым. Как потом, в коридоре, он шипел на меня, а в его глазах бушевала не просто злость — паника за неё.

— Может, он просто друг семьи, — пробормотала я, но уже без веры в голосе. — Ответственный взрослый.

— Ответственный взрослый не смотрит на двадцатилетнюю девчонку так, будто решил, где они будут жить, — цинично парировала Мия, делая глоток из бутылки. — От него же веет вайбом — «я тебя уже купил, просто ещё не распаковал».

Её слова, грубые и точные, как удар ножом, вонзились в самое сердце моей тревоги, но та уже успела переплавиться во что-то более сложное и едкое — в ядовитую, разъедающую изнутри ревность. Потому что да, Кертис, судя по всему, искренне волновался за неё — эта неконтролируемая паника на его обычно каменном лице была слишком настоящей, чтобы быть простой профессиональной обеспокоенностью. Она для него явно была больше, чем просто пациентка из университетского списка. А я? Я оставалась всего лишь помехой, назойливым фактором, которого можно было грубо отшвырнуть в сторону и оставить на память лишь несколько синеватых отпечатков на коже.

Я машинально провела пальцами по внутренней стороне локтя, где его пальцы впились в меня тогда с такой силой, что казалось, сломят кость. Синяки уже поблекли, почти исчезли, но ощущение — это странное, болезненное и при этом невероятно живое доказательство его присутствия, его физического воздействия — оставалось, как клеймо. Оно связывало меня с ним куда прочнее, чем любое слово, которое он мог сказать.

И эта связь, эта метка на моей коже, с неумолимой ясностью вызывала в памяти образы из той самой книги, которую я проглатывала украдкой, сгорая от стыда и странного возбуждения. Тот вымышленный монстр, Дерек, сначала просто следил за героиней, а потом тоже оставлял на ее теле следы — не любовные укусы, а знаки собственности, ярости, одержимости, которые она ненавидела и которым втайне предавалась. Я читала и чувствовала жгучую неловкость, потому что где-то в самых тёмных уголках сознания понимала притягательность этого абсолютного, пусть и ужасающего, поглощения.

И теперь он, Кертис Ричардсон, вполне реальный человек с дипломом психолога и пустым взглядом, невольно повторил этот жест. Не из страсти. Из гнева. Из паники. Чтобы отстранить, устранить, заставить замолчать. Но результат был тем же — на моей коже остался его след. И в этом следе, в его чрезмерной, неконтролируемой силе, я с ужасом и ликованием читала ту же истину: я его задела. Не как студентка, не как посторонняя. Я вторглась в его пространство, в его тайну, в его искажённые чувства к Кейт, и он отреагировал не отстранённо, а по-звериному, по-настоящему.

Значит, между нами теперь существовала эта уродливая, извилистая нить. И пока остальные праздновали победу на площадке, моей настоящей победой становилось это открытие. Чтобы держаться за эту нить, чтобы тянуть её на себя, заставляя его снова и снова оборачиваться в мою сторону — даже с ненавистью, даже со злостью, — мне нужно было идти туда, куда он так отчаянно не пускал.

Вкус водки обжигал горло, но не мог заглушить ход мыслей, ставших навязчивыми и всепоглощающими. Каждая ночь, с того самого момента, как я осознала эту одержимость, превращалась в пытку. Ни мастурбация под тусклый свет ночника, ни дорогие, бесчувственные игрушки из силикона не приносили облегчения. Они были просто действиями, механическими и пустыми, неспособными дотянуться до того лихорадочного напряжения, что сковало меня изнутри. Я никогда раньше не желала мужчину с такой голой, необузданной страстью, которая была больше похожа на болезнь. Желала его тело, его реакцию — любую, кроме этого ледяного безразличия. Желала снова увидеть ту трещину в его броне, которую мне удалось проделать, и в эту трещину влезть, чтобы разорвать его изнутри, заставить увидеть, почувствовать, заметить.

— Ебать, ну и отстойно у вас тут, — раздался грубый, знакомый голос из прихожей, перекрывая музыку.

— О, dios, нет! Ты что тут забыл, cabron?! — взвизгнула Мия, но её попытка выдать возмущение прозвучала фальшиво и слишком уж оживлённо.

Дэниел, игнорируя всех, прошёл через комнату, его глаза сразу зацепились за Мию, которая, пьяная и развязная, на этот раз не отворачивалась, а смотрела на него с ленивым, заинтересованным вызовом. Они застыли в этом немом обмене взглядами — он, накуренный и разгорячённый, она, пьяная и доступная. Сегодня, под воздействием алкоголя и всеобщего развала границ, эта их игра висела на волоске.

— О, dios, да! Моя испанская богиня, — раскатисто повторил он, и его шатающаяся походка привела его прямо к ней. Он попытался обнять её за талию, и на этот раз Мия не вывернулась. Она лишь закинула голову и фыркнула, но её рука не оттолкнула его. — Как я мог не поздравить мою самую любимую волейболистку?!