И у меня нет ответа. Только это противное, липкое «потому что…», которое никуда не ведёт.

Я взглянула вперёд. Надпись на двери: «Кабинет психолога. Мистер Ричардсон».

От одной его фамилии по спине пробежал электрический разряд, смешанный с волной стыда. Господи, я вспомнила, как тупила перед ним. Как стояла, красная и неловкая, не зная, что сказать. И от этих воспоминаний ненависть к себе нарастала, подпитывая неловкость ещё сильнее.

Что я, чёрт возьми, здесь делаю? Я сама не поняла, как тут оказалась. Будто ноги привели меня сами. Если меня сейчас увидит Мия… От её похабных шуток и всевидящего взгляда я не отмоюсь до конца сезона.

Моя рука то тянулась к ручке, то отдергивалась, как от огня. Что я ему скажу, когда войду? «Вы странный, вам не место здесь»? «Откуда вы взялись?» «Зачем вы меня поймали?»

Поймал. Именно. Всё сводится к этому. Ладно. Я просто скажу «спасибо» и уйду. Быстро, деловито, без этих дурацких пауз.

Я потопталась на месте ещё несколько секунд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Нет. Нет, Джессика. Любопытство — это зло. Разве ты не помнишь, куда оно тебя уже занесло? Как минимум, в тайные объятия литературного шлака про маньяков с кубиками на животе.

Интересно, а у него…

Нет! Я резко помотала головой, будто отгоняя рой навязчивых образов. Я развернулась, дабы сбежать. Прочь от этой двери, от этого коридора, от этой слабости.

— Что же тебя заставило передумать?

Голос.

Он ударил меня в спину, тихий, ровный и неожиданно близкий. Всё внутри сжалось в один ледяной, болезненный комок — от внезапности, от стыда и от дикого, предательского всплеска того самого адреналина.

Я медленно обернулась.

Он стоял в тёмном углу коридора, в нескольких метрах от меня, прислонившись к стене. Университет уже опустел, лишь пара студентов мелькала в дальнем конце. Свет из окна падал на него по диагонали, выхватывая острые скулы и оставляя в тени ту самую часть лица со шрамом.

Сколько он там стоял? Сколько он наблюдал за моей немой борьбой с дверью и с самой собой?

Его лицо ничего не выражало. Ни насмешки, ни интереса. Только спокойное, выжидающее внимание. Как будто я была интересным симптомом, который он изучал, не вмешиваясь.

Я открыла рот, но звук не шёл. Горло было пересохшим. Всё, что я готовила сказать — «спасибо», «вы странный», любые слова — испарились, оставив после себя только пустоту и гулкий стук собственного сердца. — Я не…

Слова застряли в горле, превратившись в хриплый выдох. Кертис оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Даже в полной неподвижности от него веяло чем-то тяжёлым, плотным — не физическим весом, а тяжестью молчаливого контроля. Ни один психолог в мире не выглядел так. Он выглядел как сторож на границе чужой территории.

— Я хотела сказать…

Он сделал ещё шаг. Дистанция между нами сократилась до той критической точки, где уже чувствуется тепло чужого тела, но физического контакта ещё нет. Он не нарушил мое пространство. Он обозначил его границы, встав прямо перед ними.

А может, лучше бы нарушил?

Чёрт! ЧТО ЗА МЫСЛИ?!

Я ждала, что он поможет — перебьёт, задаст вопрос, снимет это давящее напряжение своей профессиональной болтовнёй. Но он молчал. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд — тяжёлый, неспешный, аналитический — скользил по моему лицу, будто считывая каждую микроскопическую реакцию: панику, стыд, это дурацкое возбуждение, которое пробивалось сквозь всё. Он не «пожирал» меня взглядом. Он препарировал. И в этой тишине мои собственные мысли звучали оглушительно громко.

Блять, Джесс, ну скажи что-нибудь!

Но язык стал ватным, а в ушах гудело от напряжения. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как сироп. Всё, что я могла — это держать его взгляд, чувствуя, как под этим стальным давлением всё внутри меня сжимается и одновременно раскаляется дотла.

— Я тебя не съем, Джессика.

Моё имя в его устах прозвучало как разряд тока. Он знает его? Конечно, знает, он же спрашивал! Но слышать, как он его произносит этим низким, почти интимным тоном, — это было другое. Я почувствовала себя обнажённой. Как будто он мог прочесть каждый мой тайный, постыдный трепет, каждый нервный импульс, который сейчас сотрясал моё тело — тот самый трепет, который я знала только по ночам, втайне ото всех, при свете фонарика над страницами книг.

Красная ли я сейчас? Чёрт, конечно, красная. Он видит. Он наверняка видит всё.

Я заставила себя не отводить взгляд, пытаясь изобразить ледяное равнодушие, которого не было и в помине.

— Съедите? — сорвалось у меня, голос хриплый от сдавленного дыхания. — А вы… можете?

Я тут же зажала рот ладонью, глаза распахнулись от ужаса. Что это было?! Какая-то идиотская, дешёвая провокация, вырвавшаяся из самого темного, запретного уголка сознания. Флирт? С ним? Я сошла с ума. А вдруг он женат? Или просто рассмеётся?

Но он не рассмеялся. Он даже не улыбнулся. Только одна тёмная бровь, та самая, что над шрамом, чуть дрогнула и поползла вверх. Единственный признак того, что мои слова вообще до него дошли.

— Я многое могу, — ответил он наконец. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, но от этого каждое слово обретало чудовищную весомость. — Но теперь моя очередь задавать вопросы. — Он сделал микроскопическую паузу, и в его взгляде появилась та самая холодная, безжалостная ясность. — Ты что-то хотела?

Я стыдливо опустила глаза. Со сверстниками, с тренерами, даже с профессорами я держалась почти на равных. Но перед ним я чувствовала себя букашкой под лупой учёного — маленькой, прозрачной и совершенно незначительной.

— Хотела… сказать «спасибо», — выдавила я, глядя на его туфли, такие безупречно чистые на пыльном полу коридора. — За то… что поймали.

Ноль эмоций. Ни тени удовлетворения, снисхождения или даже вежливой отмашки. Просто короткий, почти незаметный кивок.

— Не за что.

У меня отвисла челюсть. И всё?! Это всё, что он мне скажет после той… атмосферы, что висела между нами? Он сжимал меня так, будто хотел раздавить или утащить с собой в какую-то тёмную бездну! Или… я опять всё надумала?

Я облизнула пересохшие губы и, почти расстроенная, кивнула ему в ответ — такой же нелепый, бессмысленный жест. Затем развернулась и зашагала прочь, стараясь уйти как можно быстрее, чтобы скрыть охвативший меня приступ полной, оглушительной глупости.

— Майер.

Его голос догнал меня, врезавшись в спину, как ледяная игла. Я замерла, потом медленно обернулась, стараясь выстроить на лице каменную маску безразличия.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к полу, в полуметре от того места, где я только что стояла.

Там лежала моя спортивная сумка.

Твою мать.

Вся кровь отхлынула от лица, чтобы через секунду прилить обратно таким жгучим, унизительным румянцем, что в ушах зазвенело. Я подбежала, нагнулась, схватила дурацкую сумку, сжав ее так, что ремешок впился в ладонь, и, не поднимая глаз, рванула к выходу, почти не видя дороги от стыда. Но я теперь знала одно — его безразличие било по мне сильнее любого интереса. Оно было как вызов, брошенный в пустоту. И мой мозг, ненавидящий нерешённые задачи и игнорирование, зациклился на нём с новой, навязчивой силой.

_____________________________________________________________________

Я ненавижу электронные книги. Всей душой. Мне нужна тактильность — чтобы пальцы чувствовали вес, шершавость или гладкость обложки, тонкость страницы, которую можно перелистнуть с едва слышным шелестом. Мне нужен запах. Запах свежей типографской краски, старой бумаги, пыли и чего-то… вечного. Запах тайны.

На самой окраине города, зажатый между прачечной и закрывшимся автомагазином, ютится «Книжный охотник». Маленький, неказистый, выживающий чудом. И в его дальнем, самом пыльном углу, за стеллажами с классикой и детективами, томятся Они.

Мои «греховные сокровища». Злобные, ужасные, отвратительные книжонки в соблазнительных обложках.