Я читал, и каждый сухой факт обрастал в моём сознании плотью. Тихая. Значит, не будет кричать. Замкнутая. Значит, у неё нет близких друзей, которые быстро заподозрят неладное. Тревожное расстройство. Значит, её страхи легко выдать за паранойю, если она вдруг начнёт говорить о наблюдении.

Идеальная жертва. Коул, как всегда, точен в выборе.

Я откинулся на стуле, и скрип фанеры прозвучал оглушительно громко в давящей тишине кабинета. Передо мной лежала не просто папка. Лежала чья-то сломанная жизнь, в которую мне предстояло аккуратно, профессионально вставить свой палец, чтобы Коул мог разорвать всё окончательно. Я закрыл обложку. Но тёмные глаза с той фотографии уже въелись в сознание. Безликие. Беззащитные. Пустые. Идеальный чистый холст для больной фантазии Коула.

Тишина в кабинете стала физической. Давящей. Она вобрала в себя скрип стула, моё дыхание, даже биение сердца. И в этой вакуумной тишине из глубины поднялась мысль. Не мысль даже. Вздох. Признание поражения, обращённое к фотографии.

Прости.

Одно слово, выжженное кислотой вины где-то в грудной клетке.

Прости, что твоя фамилия — Арден. Прости, что твой отец — трус и подлец, который продаст что угодно, даже тебя, чтобы сохранить свой фасад. Прости, что у тебя тревожное расстройство, и это делает тебя идеальной. Прости, что ты тихая и замкнутая, и никто не придёт тебя искать, пока не станет слишком поздно.

Мой взгляд упал на собственные руки, лежащие на серой обложке папки. Руки, которые должны были лечить. А теперь они лишь изучали досье, чтобы подготовить почву для насилия.

Если бы я был тогда рядом…

Призрачное «тогда». Момент в прошлом Коула, когда его собственная жена, Моника, сбежала, сломав его. Момент, которого я не застал. Момент, после которого всё пошло под откос. Я всегда думал: если бы я был там, когда он начал терять берега, я бы мог его остановить. Удержать. Спасти его от него самого. И, возможно, спасти всех, кто пришёл после.

Но я опоздал. Тогда. И теперь это «тогда» навсегда определяло «сейчас».

Я снова открыл папку, мои пальцы легли на чёрно-белое изображение её лица.

Ты слишком похожа на неё.

Тёмные волосы. Тёмные глаза. Хрупкость, спрятанная за нейтральным выражением. Коул не искал просто девушку. Он искал реинкарнацию. Призрак. Сосуд для призрака своей разрушенной семьи. В его изуродованной психике это было не похищение, а… возвращение. Восстановление справедливости.

И в этом была самая чудовищная ирония. Судьба не просто подкинула ему лёгкую жертву. Она подкинула ему копию. Это уже не было просто заданием. Это было его личной, больной одержимостью, и миссия по наблюдению за Кейт превращалась в соучастие в его психозе.

Я резко захлопнул папку, звук хлопка гулко разнёсся по кабинету. Но избавиться от ощущения уже не получалось. Я только что не просто изучил досье. Я поставил психиатрический диагноз собственной миссии: бесполезная, фатальная попытка исправить одну ошибку прошлого, совершая новую в настоящем.

Я был не спасителем. Я был похоронной командой, которая приходит заранее, чтобы измерить размеры гроба.

Волейбол.

Скупая строчка в разделе «Внеучебная активность». Университетская сборная. Либеро. Это означало не просто «играет для галочки». Это означало регулярные тренировки, расписание, обязательства. Это означало, что где-то в её искалеченной тревогой психике теплился крошечный, но живой уголок дисциплины и воли. Место, где её «сосед» не был полноправным хозяином.

И это была проблема. Серьёзная.

Потому что волейбол — это команда. А команда — это структура. Это люди, которые ждут тебя в определённое время в определённом месте. Тренер, который отметит отсутствие. Товарищи, которые могут позвонить, написать, забеспокоиться. «А где Кейт? Она же никогда не пропускает без предупреждения».

Это был рычаг, который мог сорвать всю тихую, аккуратную операцию. Коул любил чистые изъятия: человек исчезает из своей обычной, одинокой жизни, и звонок о пропаже раздаётся слишком поздно. Но здесь… здесь была встроенная система оповещения. Примитивная, но существующая.

Я мысленно прокручивал возможные сценарии. Придётся не просто наблюдать за ней. Придётся изучить график, понять динамику её отношений в команде. Выяснить, кто из этих «товарищей по мячу» может стать проблемой. Кто тот человек, который побежит её искать первым, вместо того чтобы пожать плечами.

Возможно, это тренер-педант. Или какая-нибудь надоедливая, гиперсоциальная однокомандница. Или, что хуже всего, кто-то, кто искренне заботится. Таких нейтрализовать сложнее всего.

Я откинулся, и стул снова жалобно скрипнул. Миссия, которая казалась прямой и ясной — наблюдение за одинокой, уязвимой девушкой, — внезапно обросла неприятными и неудобными боковыми ответвлениями. Придётся работать тоньше. Аккуратнее. И быть готовым к тому, что на пути встанет чья-то чуждая, настырная обеспокоенность.

Одним движением я собрал все бумаги обратно в папку. Чувство было такое, будто я разминировал не бомбу, а гнездо шершней. Тишину можно обеспечить. Но чтобы заглушить коллективный, инстинктивный гул тревоги… для этого нужен был иной подход.

И первым шагом должно было стать посещение спортивного зала. Не как наблюдателя со стороны. А как часть системы. Чтобы увидеть всё своими глазами. Чтобы понять, с чем именно мне предстоит иметь дело.

_________________________________________________________________________

В спортивном зале пахло потом, резиной и сладковатым ароматом спортивного напитка. Гул голосов, стук мяча о пол, скрип кроссовок. Я стоял у стены, стараясь быть невидимым, но тренерша — женщина лет пятидесяти с пронзительным голосом и взглядом орлицы — уже успела меня засечь.

— И всё же я не понимаю, зачем девочкам потребовался психолог? — её голос, пронзительный и не терпящий возражений, резанул по слуху. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня не как на специалиста, а как на досадную помеху. — У них и так голова забита: учёба, тренировки, соревнования. А тут ещё и сеансы какие-то. Они что, с ума посходили все разом?

Господи, дай мне сил, — промелькнула мысль, но на лице осталась лишь профессиональная, вежливая маска.

— Современные нагрузки, особенно в спорте высоких достижений, требуют не только физической, но и ментальной подготовки, — ответил я ровным, безличным тоном, который обычно усмирял самых беспокойных. — Речь не о «сходивших с ума». Речь о профилактике выгорания, работе с давлением, умении концентрироваться. Это повышает эффективность.

Тренерша фыркнула, не купившись на академическую трескотню.

— Эффективность? Моя эффективность — это когда они на площадке пашут до седьмого пота, а не копаются в своих чувствах! Последний раз, когда у нас был психолог, Лиза Роджерс после трёх сеансов заявила, что «теряет связь с мячом из-за экзистенциальной тревоги» и ушла из сборной! — она говорила так, будто я был лично ответственен за ту самую Лизу и её экзистенциальный кризис.

Мой взгляд автоматически скользнул по залу, выискивая тёмные волосы и хрупкую фигуру. И нашёл её. Кейт. Она была на дальней стороне зала, отрабатывала приёмы. Её движения были чёткими, отточенными, лицо — сосредоточенным. Ни тени той «тихой и замкнутой» девочки из досье. Здесь она была на своей территории. В своей стихии.

— Я не буду вмешиваться в тренировочный процесс, — поспешил я заверить тренершу, переводя взгляд обратно на неё. — Моя задача — наблюдать, оценивать общую атмосферу в команде. Выявить потенциальные точки напряжения. Чтобы предотвратить потерю ценных кадров, а не спровоцировать её.

Этот аргумент, казалось, слегка её обезоружил. Она ценила своих «кадров».

— Напряжение… — она провела рукой по коротко стриженным волосам.

Немного успокоившись, махнула рукой в сторону своего столика у стены.

— Там на корочке висит. Берите. Только, ради бога, без сюрпризов. Чтобы никаких разговоров о «потере связи с мячом».