— Кардинальное снижение фармакологической поддержки приведёт к резкой измене центральной нервной системы. Это выльется в гипертрофированные эмоциональные реакции, обострение базовой тревоги до почти панического уровня, критическое снижение способности фильтровать стрессовые стимулы. Она станет предельно восприимчивой к любому внешнему воздействию, её психический ландшафт превратится в открытое, незащищённое поле, где любой, кто окажется рядом в момент пика уязвимости, будет воспринят не просто как поддержка, а как единственное возможное спасение от внутреннего хаоса.

Какое-то время в трубке стояла тишина, если можно назвать тишиной гул рассекаемого воздухом вертолёта и далёкие, приглушённые помехи. Потом раздался короткий, хриплый звук — не то смешок, не то одобрительное кряхтение.

— Ебать ты умный, братан, — произнёс Коул, и в его голосе сквозь усталость и шум пробилось что-то вроде почтительного изумления перед непонятной ему наукой. — Но я нихуя не понял.

Я зажмурился, чувствуя, как подступает тошнота от необходимости упрощать медицинское преступление до удобоваримых тезисов для безумца.

— Проще говоря, — мой голос стал ещё более монотонным, безжизненным, — её мозг, лишённый химического щита, начнёт бушевать. Она будет испытывать страх, панику, дезориентацию. И в этом хаосе она инстинктивно начнёт искать точку опоры, источник спокойствия и контроля извне. Того, кто сможет этот хаос… остановить.

В трубке снова наступила пауза, на этот раз тяжёлая, насыщенная.

— Понял, — наконец сказал Коул, и его голос приобрёл ту самую мягкую, опасную бархатистость, которая появлялась у него, когда все детали складывались в желанную картину. — Значит, всё идёт по плану.

Он положил трубку, не попрощавшись. Связь прервалась, оставив в ушах звенящую, гулкую тишину, которая была громче любого рёва. Я опустил телефон и снова посмотрел в окно. Сегодня день соревнований.

Словно по зову, в дверном проёме стояла Кейт. Ещё в своей обычной, мешковатой одежде, но что-то в ней изменилось. Пальцы теребили край свитера не с привычной нервной замкнутостью, а с новой, лихорадочной неусидчивостью. И глаза… Они больше не были такими бездонно-грустными, как на той фотографии в деле. Сейчас они горели — не здоровым огнём, а испуганным, взбудораженным блеском, как у животного, почуявшего близкую грозу. Первые звоночки. Система начала давать сбой.

Я без слов кивнул на стул напротив. Она и так прекрасно знала процедуру. Пока она двигалась, я встал перед своим столом, слегка опершись на него ладонями, создавая пространство, которое было не слишком давящим, но и не панибратским. Нужен был баланс между врачом и… соучастником.

— У меня… — начала она, голос срывался.

Я мягко, но уверенно поднял руку, останавливая её. Избавляя от мучительной необходимости выкладывать предысторию, которую я и так знал наизусть.

— Дорогая, я всё знаю, — сказал я, и мои слова прозвучали не как грубое вторжение, а как обещание избавить от лишней боли. — Я внимательно изучил твоё дело. Все детали. Поэтому давай сэкономим время и силы. Не на протоколах. На сути.

Она облегчённо выдохнула, и в её взгляде мелькнула слабая, благодарная искорка. Ей не нужно было заново переживать унижение своих диагнозов. Я дал ей понять, что мы уже прошли этот этап.

— Кейт, — мой голос стал чуть твёрже, направляющим. — Давай сразу к делу. Опиши, что происходит сейчас. В эту самую минуту. Что чувствуешь? Что изменилось с последнего раза?

Я был напорист. Чётко, почти жёстко задавал вектор. Но я делал это сознательно. В её состоянии размытости и нарастающей тревоги ей нужна была не мягкость, а структура. Чёткие вопросы, на которые можно опереться.

— Я в первые почувствовала влечение.

Я замер. Такая прямая, обнажённая откровенность ударила неожиданно, выбив меня из роли бесстрастного аналитика на долю секунды.

Она смотрела на меня, ожидая реакции, а её собственный взгляд был полон смятения.

— Но он… — она поднесла палец к виску и дважды, отчётливо постучала, — …говорит, что это плохо. Что это ловушка.

Персонифицированная тревога уже выносила вердикты, строил оборонительные рубежи. Её внутренний защитник работал на износ, а значит, потребность во внешнем «спасителе» росла.

Я медленно кивнул, принимая эту информацию как важный клинический факт, а не как личное откровение.

— "Он" часто пытается защитить тебя, предупреждая об опасности, — сказал я, тщательно подбирая нейтральные, не осуждающие слова. — Особенно когда речь идёт о новых, сильных чувствах. Страх и влечение… они часто идут рука об руку. Одно кажется угрозой порядку, который выстроило другое.

Я сделал паузу, позволяя ей обдумать.

— Скажи, Кейт, это влечение… оно вызывает у тебя страх? Или, может быть, чувство вины?

Я задавал вопрос, на который уже знал ответ. Вина и страх были топливом для зависимости.

Я медленно, не нарушая её пространства, опустился на корточки прямо перед стулом. Это был выход за рамки профессиональной дистанции, сознательный и рискованный жест. Слишком личный, почти отеческий. Но именно это сейчас и требовалось — создать иллюзию близости, доверия, чтобы мои слова проникли глубже.

Теперь её испуганные, широкие глаза смотрели на меня почти на одном уровне. Она перестала ерзать, застигнутая врасплох этой внезапной близостью.

— Точно… точно не страх, — повторила она шёпотом, как будто проверяя это на ощупь. — Что-то иное. И я не понимаю, что.

— Иногда мы не можем понять чувство сразу, — сказал я тихо, голосом, который в этой близости звучал не как голос врача, а как голос союзника. — Особенно если оно новое. Оно может ощущаться как… трепет. Волнение. Как прыжок с высоты, когда в животе замирает. Страшно, но в то же время… неудержимо. — Я подбирал слова, которые описывали не просто абстрактное чувство, а то самое, что она могла испытывать к Коулу. — И голос в голове, твой «сосед», он пугается этого свободного падения. Потому что он — часть системы контроля. А новое чувство — это всегда его потеря. На время.

Я смотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд понимание и… разрешение. — Это не плохо, Кейт. Это значит, что ты жива. Что ты становишься сильнее, чем твои страхи. Просто сейчас тебе нужен… якорь. Что-то стабильное, за что можно держаться, пока привыкаешь к этому новому ощущению полета. Или падения.

Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от моего лица. Её дыхание стало чуть ровнее, но пальцы всё так же цепко впивались в колени, будто она всё ещё держалась за край обрыва.

— Якорь, — повторила она тихо, и в этом слове был вопрос и слабая, робкая надежда.

— Да, — подтвердил я, оставаясь на одном уровне с ней. — Кто-то, кто поможет тебе разобраться в этих новых ощущениях. Кто не осудит и не испугается. Я сделал паузу, давая ей переварить.

— Ты сказала, что это впервые. Это очень важно, Кейт. Твоё тело, твоя психика открываются чему-то новому, прорываются через барьер страха. «Он» в твоей голове сопротивляется, потому что это неизвестная территория. Но я здесь как раз для того, чтобы помочь тебе исследовать её безопасно. Чтобы ты не делала это в одиночку.

Я видел, как в её глазах что-то сдвинулось. Смятение не ушло, но к нему добавилась капля любопытства, завороженности перед собственной смелостью. — А что… что если это действительно плохо? — спросила она, и её голос дрогнул. — Если «он» прав, и это ловушка?

— «Он» не хочет выходить из зоны комфорта, — сказал я, и мой голос стал чуть ниже, почти интимным в тишине кабинета. Я осторожно, как бы между делом, положил свою руку поверх её холодных пальцев, всё ещё вцепившихся в колени. Её кожа дрогнула под моим прикосновением, но она не отдернула руку. — Он хочет сидеть на одном месте, там, где якобы безопасно, милая. Где всё предсказуемо. Даже если это место — та же самая тёмная комната.

Я мягко сжал её пальцы, просто прикрывая их своим теплом. Жест не терапевтический. Слишком личный. Именно то, в чём нуждалась сейчас её запутавшаяся душа.