Он не сидел за своим исполинским стальным столом. Он метался по кабинету, от стены к огромному панорамному окну, за которым лежала подконтрольная ему пустошь. Его движения были резкими, отрывистыми, плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Загнанный лев в клетке из стекла, бетона и собственного величия.

— Коул, — произнёс я, и мой голос, ровный, как поверхность озера перед штормом, заставил его шаг замедлиться.

Он сначала остановился, спиной ко мне, и я увидел, как сжимаются мышцы на его шее. Потом медленный, почти театральный разворот. Его лицо было бледнее обычного, а на щеке подозрительно дёргался шрам. Но не от улыбки. От нервного тика.

— Блядь, братан, ты будто чувствуешь меня! — выдохнул он, и голос его действительно звучал хрипло, надсадно, будто он не спал не сутки, а неделю. В нём была хрупкая, опасная смесь восторга и истощения. — Ты так вовремя...

— Что случилось, Мерсер? — спросил я тихо, намеренно используя его фамилию, а не позывной. Попытка дистанцироваться, напомнить о субординации, о реальности за стенами этой комнаты. — Ты не спал?

Он уставился на меня взглядом, в котором не осталось ничего от знакомого командира или даже от изворотливого друга. Это был взгляд фанатика, одержимого, прозревшего.

Нет, нет.

Внутри всё сжалось. Он должен был продержаться еще полгода. Хотя бы полгода. Так говорили все предыдущие циклы. Но я не выдал своего страха, заставив лицо оставаться каменной маской, отражающей лишь настороженное внимание.

— Кертис… Кертис… — он повторял моё имя, как заклинание, и в его голосе слышалось хриплое, почти детское ликование. — Я… я наконец-то… Я нашёл. Я нашёл, Кертис!

Он впился в мои плечи, словно хотел вытащить из транса. Я нервно сглотнул, чувствуя, как под его пальцами немеют мышцы.

— Кого, Коул? — спросил я, и каждый слог давался с усилием. — Я ничего не понимаю.

Он засмеялся. Это был не смех, а какой-то гортанный, торжествующий звук, сорвавшийся из самой глубины его израненной души. Он отпустил меня, отшатнулся назад и раскинул руки, будто обнимая весь мир, всю эту мрачную, стерильную комнату, всю свою галлюцинацию.

— Кого? — повторил он, и его глаза сверкали мокрым, нездоровым блеском. — Её.

Ответ.

Искупление.

— Живое, дышащее доказательство того, что всё было не зря! Она — это то, ради чего я… мы… всё это терпели. Терпели грязь, кровь, предательства!.

Коул схватил одну из фотографий со своего стола и всучил мне.

Девушка. Лет девятнадцать, от силы двадцать. Бледная, почти фарфоровая кожа, резко контрастирующая с темнотой. Темнотой волос, тяжелой, прямой гривой спадающих на тонкие плечи. Темнотой глаз — огромных, почти черных, как два глубоких колодца, в которые уже смотрелась пустота. В них читалась не просто грусть, а та самая, знакомая мне по сотням историй болезней, оторванность. Взгляд, смотрящий сквозь объектив, сквозь время, в какое-то своё внутреннее никуда.

И тогда, холодной волной, меня накрыло. Не сходство — тождество. Очертания скул, разрез глаз, даже эта привычка чуть приподнимать подбородок, будто ожидая удара. Она была почти точной копией. Моники.

Его жены.

Той, что сбежала от него, прихватив сына, и оставила в нём эту зияющую, кровоточащую рану, которая теперь гноилась вот таким, извращённым образом.

О, нет. Нет, нет, нет.

— Откуда… — мой голос сорвался, предательски дрогнув, выдав внутреннюю трещину. Я заставил себя выдохнуть, впиваясь взглядом в Коула. — Кто это?

Я не притворялся. Я действительно не знал её. Она не была в наших досье, не всплывала в отчётах.

Он поднял на меня взгляд, и его голубые глаза сияли фанатичной убеждённостью. — Это Кейт Арден. Младшая дочь нашего дорогого генерала. Та самая, о которой никто не говорит.

Я отложил фотографию, Коул же схватил папку, вытряхивая из неё кипу бумаг: выписки, распечатки, даже, кажется, страницы из электронной медицинской карты. — Я изучал её, братан. Годы терапии. Тревожное расстройство. Одиночество в собственной семье. Она выработала иммунитет к обычному миру. А значит, она готова для мира нового. Для моего мира.

Тошнота, густая и едкая, подкатила к горлу. В голове с грохотом, как щелчки затвора, сложились куски пазла. Тот ужин. Проклятый ужин, на который я не пошёл. «Почти как семья», — говорил Коул. Я думал, он льстит генералу, втирается в доверие к Хлое или Дэниелу. Я понятия не имел… Блять. Я понятия не имел, что у Ардена есть третья дочь! Спрятанная настолько хорошо, что даже я, прошёл мимо неё.

Я сжал челюсти до хруста, чувствуя, как напряглись мышцы шеи. Внутри всё кричало. Но снаружи — только лед. Один сплошной, непробиваемый холод. Он должен был остаться моим щитом.

— Вижу, ты уже всё изучил без меня, — произнёс я, и мой голос прозвучал ровно, почти безучастно, как будто мы обсуждали новую модель винтовки. Внутри билась лишь одна мысль, примитивная и отчаянная: «Не впутывай меня. Хотя бы в это. Хотя бы сейчас».

Коул хрипло рассмеялся, и этот звук был похож на сухой кашель. Он тяжело опустил ладонь мне на плечо, похлопал — жест, полный фамильярного, братского ужаса.

— Братан, как я мог оставить тебя в стороне?! — воскликнул он с наигранным упрёком, в глазах плясали весёлые, безумные искорки. — Ни в коем случае! Ты… будешь моими глазами. Моими ушами. Ты же наш лучший наблюдатель. Тихий, незаметный, всё схватывающий. — Он придвинулся ближе, и его запах — кофе, порох, безумие — ударил мне в лицо. — Я что, зря тогда в Эфиопии тебе ложкой пулю из ключицы выковыривал, а? Зря кровь свою за тебя проливал? Это ж судьба, Керт! Ты всегда рядом, когда нужно самое важное.

Он произнёс это с такой искренней, искажённой убеждённостью, словно предлагал мне величайшую честь, а не роль сталкера в его больном спектакле. И самый страшный гвоздь вбил последней фразой.

«Свою кровь за тебя».

Это был не просто упрёк. Это была петля на моей шее, туго затянутая годами назад. Он не просил. Он напоминал о долге. И в его изуродованном мире долг за кровь означал участие в самых тёмных ритуалах.

Холод внутри начал трескаться, обнажая дно, полное беспомощной ярости и отвращения. Но я кивнул. Один короткий, резкий кивок солдата, принимающего невозможный приказ.

— Что нужно сделать, — сказал я, и это не был вопрос. Это была констатация неизбежного.

Коул одобрительно улыбнулся, разглядывая фотографию Кейт. Его взгляд был не просто заинтересованным, а погружённым в странное созерцание, будто он видел не лицо девушки, а символ, судьбу, отражённую в потускневшей бумаге. Он водил большим пальцем по контуру её щеки, и в этом жесте была какая-то неуместная, почти болезненная нежность.

— Я снимаю тебя со всех текущих контрактов, — произнёс он задумчиво, не отрывая глаз от снимка. — На неопределённое время. Все дела передашь Гриффину, он справится.

Он наконец поднял на меня взгляд, и в его голубых глазах светилась та самая, знакомая мне по бессонным планеркам, холодная решимость стратега, оценивающего решающий ход.

— Но не ссы, братан, — добавил он, и его улыбка стала чуть шире, почти дружеской, что было страшнее любой угрозы. — Твои бабки при тебе. Даже… приумножу. В два раза. Это того стоит. Для главного проекта.

Он говорил о деньгах так, будто они были единственной понятной валютой, универсальным языком, на котором говорит мир. Мне вдруг стало смешно до горького спазма в горле. На что мне тратить эти «умноженные» бабки? На очередную пустую квартиру? На коллекцию дорогого виски, которую я буду пить в одиночестве, слушая, как эхо разносится по голым стенам? Деньги потеряли для меня вес много лет назад. Они были просто цифрами на экране, подтверждением того, что я всё ещё жив, всё ещё полезен, всё ещё погребён в этой яме по собственному выбору.

Я снова кивнул. Единственный доступный мне жест. Принятие. Капитуляция. Ещё один шаг вглубь трясины.

— Университет… — протянул он, глядя в потолок. — Нужен ключ. Легальный, естественный. Без лишнего шума. Ты же у нас, — он качнул подбородком в мою сторону, — не только стрелять, но и головой работать умеешь. Диплом-то пылится? Психиатрия…