Я влюбилась.
Безумно, безрассудно, с тем самым подростковым неистовством, которую я в себе давно подавила. В мужчину старше себя на двадцать лет. В солдата. Владельца частной армии. В того, на чьих руках, я не сомневалась, была не просто кровь — целые реки её, омывавшие континенты, о которых я даже не слышала.
Я знала это. Чувствовала это каждой клеткой — ту холодную, металлическую тяжесть, что лежала в основе его тепла. Это не была слепая влюблённость. Это было осознанное падение. Я смотрела на его шрам, на его грубые, иссечённые мелкими шрамами руки, на тень в его глазах, когда он думал, что я не вижу, — и я любила всё это. Любила ту тьму, что он носил в себе, потому что она была частью его. И потому что, глядя в эту тьму, я больше не боялась своей собственной.
Он создал для меня мир, где моя тревога была не болезнью, а особенностью. Где моё одиночество было не слабостью, а силой. Он видел не диагноз, а человека. И в ответ я видела в нём не монстра, а… Коула. Запутавшегося, уставшего, безумно одинокого мужчину, который нашёл в моих глазах то, чего, наверное, искал всю жизнь: не страх, не расчёт, а простое, безоговорочное принятие.
Это была любовь-болезнь. Любовь-пропасть. Но черт возьми, она была моей. Первой по-настоящему взрослой и по-настоящему безрассудной вещью в моей жизни. И от этого осознания всё внутри зазвенело, как натянутая струна, готовая сорваться в дикую, неконтролируемую мелодию.
Я налила заваренный чай в чашку. Аромат поднялся лёгким, травянистым облаком. «Для ясности ума».
Я сделала глоток. Тёплая, чуть горьковатая жидкость разлилась по телу, завершая картину этого нового, странного, бесконечно ценного утра. Но теперь этот покой был другим. Он был наэлектризованным. В нём пульсировало это новое знание, эта новая, страшная и прекрасная правда о себе самой.
Дверь на кухню скрипнула.
В дверном проёме стояла мать. Она была уже одета — строгий костюм, волосы убраны в безупречную шишку. Но под глазами лежали густые, синеватые тени, а в пальцах, сжимавших косяк, читалось такое нечеловеческое напряжение, что моя улыбка замерла и медленно сползла с лица. Свет внутри меня не погас — он сжался в маленькую, горячую точку где-то за грудиной.
Она не вошла. Она замерла на пороге, как страж. Её взгляд — холодный, сканирующий, лишённый всякой человеческой теплоты — прошёлся по мне, по чашке в моих руках, по моему лицу, задерживаясь на моих губах, на моих глазах, ища… что? Следы болезни? Безумия? Греха?
— Кейт, — произнесла она. Я встретила её взгляд. Не опустила глаза. Впервые, наверное, в жизни.
— Мама, — ответила я. И мой голос прозвучал не так, как всегда. Не виновато, не робко. Он прозвучал… ровно.
Она шагнула вперёд, и звук её каблуков по кафельному полу отдался резкими, отрывистыми ударами. Я не отступила. Я была спокойна. Не та искусственная, натянутая собранность, которую я изображала раньше. А настоящее, глубинное спокойствие, идущее из той самой горячей точки внутри. Из знания, что я любима.
— Как соревнования? — её вопрос прозвучал в пространство между нами, плоский и лишённый интонации.
— Отлично, — ответила я, и голос мой сохранил ту же ровную, почти лёгкую ноту. — Мы выиграли. Я спасла последний…
— Что с тобой произошло? — её голос врезался в середину моего предложения, не как крик, а как резкий, хирургический надрез. Он оборвал слова, оставив в воздухе ощущение внезапной, зловещей тишины.
Мать стояла, выпрямившись до предела. Она была не просто холодной. Она была натянутой, как струна перед разрывом. Побледневшая кожа, тонкая белая линия сжатых губ, расширенные зрачки — в ней читалась не злость, а что-то гораздо более пугающее: живой, неподдельный ужас, тщательно спрятанный под маской контроля.
Я медленно поставила чашку на стол. Звон фарфора прозвучал необычайно громко.
— Что ты имеешь в виду? — Я смотрела прямо на неё, и в моём взгляде не было ни вызова, ни страха. Было лишь спокойное, почти отстранённое любопытство. Как будто она говорила на языке, который я перестала понимать. — Всё было прекрасно.
— Не прикидывайся, нахалка! — её голос сорвался не на крик, а на сдавленный, хриплый визг, который разорвал утреннюю тишину, как ткань.
Что-то во мне, что-то долго спавшее, сломалось.
— Да что ты случилось?! — мой собственный голос вырвался из горла, громче, резче, чем я когда-либо позволяла себе. Я не кричала. Я выплеснула. Всю ту горячую точку, что горела внутри, всю эту новую, кипящую силу.
Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов, смешанный с горьким запахом кофе и бессонной ночи.
— Я забочусь о тебе! — её голос был уже не визгом, а сдавленным, надтреснутым криком, полным такой боли, что я инстинктивно отпрянула. — Я все свои силы вкладываю в тебя! Чтобы ты жила как нормальный человек! Врачи, лекарства, лучшие клиники... А ты…
Её глаза, огромные и влажные от невыплаканных слёз, впились в мои.
— Ты вчера чуть не убилась на своём идиотском волейболе, ты не позвонила мне, ничего не сказала. Вместо этого ты каталась с этим... выродком?! — последнее слово она выплюнула с таким отвращением, что её дыхание обожгло мне лицо. — А я что? Я сидела и ждала! Пока он... он мне прислал справку из "Норд"! Официальную бумагу, Кейт! С диагнозом, с подписями! Ты всю ночь была в больнице, и я узнаю это от него?!
Она тряхнула меня, будто пытаясь встряхнуть и выбить правду.
— Ты что, совсем спятила? Или он тебя... что, накачал чем-то? Скажи! Скажи мне правду!
Вся моя новая, хрупкая уверенность начала трещать, как тонкий лёд под ногами. Впервые за долгие годы я видела не хирурга, не ледяную статую, а просто женщину. И это зрелище было в тысячу раз страшнее её гнева.
Но ясность, которая пришла следом, была ледяной и беспощадной.
Какая больница? Коул ведь сказал...
Оу.
Я поняла.
Я медленно, очень медленно, высвободила своё плечо из её хватки и отступила на шаг. Что мне теперь сказать? Признаться, что мать права, а я не помню? Играть в беспамятство? Или… или попробовать встроиться в его гениальную, удушающую ложь?
Слова вырвались первее, чем я успела их обдумать. Они потекли сами, плавно и убедительно, как будто кто-то другой говорил моим голосом.
— Прости, мам… — мой голос стал тихим, виноватым, детским. Я опустила глаза, будто в стыде. — Да… я была в больнице. Там…
Я сделала паузу, давая ей представить самое страшное: яркий свет, капельницы, запах антисептика.
— Коул же был на соревнованиях, — продолжила я, поднимая на неё взгляд, в котором старалась смешать растерянность и благодарность. — Он видел, как я… ударилась головой после одного падения. Наверное, потеряла сознание на секунду. Он сразу же отвёз меня в клинику. Был рядом всю ночь. А утром… привёз сюда. Он такой… заботливый. Боялся тебя напугать.
Я произнесла это с лёгкой, наивной улыбкой, как будто рассказывала о милом поступке. «Ничего такого не было». Ключевая фраза. Я давала ей то, чего она отчаянно хотела: отрицание самого страшного.
Я видела, как по её лицу проходит волна облегчения. Оно не стало мягче. Но трещина паники в глазах начала затягиваться ледяной плёнкой контроля. Она снова могла всё объяснить, классифицировать, положить в нужную папку: «Черепно-мозговая травма, лёгкое сотрясение, помощь со стороны друга семьи».
— Ударилась головой, — повторила она медленно, уже анализируя. Её взгляд снова стал оценивающим, профессиональным.
Она молчала несколько секунд, её грудь тяжело вздымалась.
— Раздевайся.
— Что?
— Раздевайся, Кейт!
И она не стала ждать. Её руки, холодные и сильные, впились в край моего свитера. Резким, профессиональным движением она потянула ткань вверх. Это не было насилием в привычном смысле. Это был осмотр.
— Мама, остановись! — я попыталась вывернуться, отшатнуться, но она была быстрее. Свитер соскользнул с меня, оголив плечи, спортивный топ. Воздух кухни ударил по коже мурашками.
