Дверь бесшумно отворилась сама, как по волшебству, открывая просторный, холодный на вид холл. Внутри пахло старым деревом, кожей и чем-то ещё — чистотой, стерильной и безжизненной. Всё было безупречно: тёмный паркет, минималистичная мебель, несколько картин в строгих рамах на стенах. Ни пылинки, ни намёка на беспорядок.

Я робко, почти осторожно сделала несколько шагов по огромной гостиной. Пол под ногами был таким твёрдым и холодным. Всё вокруг было выдержано в холодных, глубоких тонах: угольно-серый, тёмный орех, чёрная сталь. Даже огромный камин на дальней стене, сложенный из чёрного мрамора, выглядел как декорация, а не источник тепла.

Наш особняк был чуть скромнее, но он хотя бы был... тёплым? Более-менее. Он все еще напоминал мне музей, но все же, отдаленно веел домашней аурой. Дом Коула же был обогрет, но всё равно озноб пробирал до кожи. Ни одной забытой книги, ни случайно брошенной на столе чашки. Ни одной семейной фотографии. Только... пустые фоторамки.

Я остановилась посередине комнаты, ощущая себя крошечным, чужеродным пятнышком в этой безупречной геометрии. И вдруг почувствовала на себе взгляд.

Коул стоял у входа в гостиную, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он наблюдал за мной. Не следил, а именно наблюдал — с тем же сосредоточенным, оценивающим интересом, с каким я рассматривала его дом.

— Нравится? — спросил он, и его голос, мягкий, но отчётливый, отозвался эхом в пустом пространстве.

Я повернулась к нему, и после пары секунд молчания... отрицательно помотала головой, сдерживая глупую ухмылку.

— Нет...

Слово повисло в стерильном воздухе, грубое и детское. Я ждала, что его лицо замрёт, что в глазах мелькнёт холод или раздражение — та самая реакция, которую я видел на лицах родителей или Хлои, когда я говорила не то, что от меня ждали.

Но вместо шока, вместо неприязни, Коул громко рассмеялся. Не короткой усмешкой, а искренним, глубоким смехом, который разлился по каменным стенам, наполнив пустоту живым, почти невероятным звуком.

— Ох, Кейт... — он вытер несуществующую слезу с уголка глаза, всё ещё смеясь. — Боже мой. Ты... я обожаю тебя. Искренность — это роскошь, которую здесь ещё никто не мог себе позволить.

Он сделал несколько шагов ко мне, и его смех сменился тёплой, сияющей улыбкой. Он не выглядел оскорблённым. Он выглядел... восхищённым. Как будто я только что преподнесла ему бесценный подарок.

— «Нет», — повторил он, и слово звучало на его языке как высшая похвала. — Никаких слащавых комплиментов. Никаких попыток угодить. Просто чистая, неприукрашенная правда. Знаешь, сколько людей приходило сюда и пыталось найти хоть что-то, за что можно уцепиться в своих лестных отзывах? Ты первая, у кого хватило смелости просто сказать «нет».

Он стоял теперь совсем близко, и его голубые глаза изучали моё лицо с таким интересом, будто я была самой увлекательной загадкой на свете.

— Этот дом не создан для того, чтобы нравиться, солнышко, — прошептал он, и его голос стал тихим, доверительным. — Он создан для того, чтобы быть. Как скала. Как закон природы. И то, что ты это видишь... то, что ты это чувствуешь и не боишься сказать... — он медленно покачал головой, и в его взгляде была неподдельная нежность, смешанная с чем-то более тёмным, более жадным. — Это доказывает, что я был прав. Ты не такая, как все. Ты настоящая.

Его слова обрушились на меня лавиной, смывая остатки смущения и страха. Вместо осуждения — принятие. Вместо насмешки — восхищение. Он не просто разрешил мне быть несогласной. Он возвёл моё «нет» в ранг доблести. И в этом был такой извращённый, пьянящий смысл, что у меня перехватило дыхание.

Я смотрела на него, на этого человека, который смеялся над моей грубостью и видел в ней силу, и чувствовала, как внутри что-то окончательно и бесповоротно смещается.

Он мягко надавил на мою поясницу, указывая к лестнице, и разбил своим голосом неловкую паузу.

— Иди, чемпионка, прими душ, а я приготовлю для тебя победный ужин. Всё, что нужно, в ванной есть.

Его прикосновение было твёрдым, направляющим, но не грубым. И это прозвучавшее слово — «чемпионка» — ударило теплом прямо в солнечное сплетение.

Я послушно сделала шаг, потом другой, поднимаясь по широкой мраморной лестнице.

Ванная комната, в которую я вошла, оказалась такой же огромной и пугающе чистой, как и всё остальное. Всё блестело: матовый мрамор, хром, огромное безрамочное зеркало. На полке, как он и сказал, лежало всё необходимое — плюшевые полотенца, зубная щётка в упаковке, даже маленький прозрачный флакон с гелем для душа с едва уловимым ароматом кедра и чего-то тёплого, пряного. Всё новое, нетронутое, будто ждало только меня.

Я сняла спортивную форму, и в зеркале мелькнуло моё отражение — бледная кожа, тёмные круги под глазами, ярко-алая ссадина на плече. Но в глазах... в глазах всё ещё тлели остатки того урагана. И странное спокойствие. Я включила воду.

Шум воды был единственным звуком, заглушающим гулкую тишину дома. Горячая вода смывала пот, пыль площадки, остатки адреналина. Я стояла, уставившись в кафельную стену, и чувствовала, как напряжение постепенно покидает мышцы, оставляя после себя приятную, глубокую усталость. И вместе с ней возвращалось осознание.

Я была в доме Коула Мерсера. Одна. Я отказалась ехать домой. Я сказала «нет» его особняку, и он... рассмеялся. Он готовил мне ужин. Этот факт был настолько нереальным, настолько выбивающимся из всей канвы моей жизни, что мозг отказывался его принимать целиком. Я не стала долго задерживаться. Выключила воду, подошла к зеркалу и аккуратно отлепила со лба намокший пластырь. В запотевшем отражении я видела не ту изможденную девушку, которая по привычке была готова свалиться без сил. Да, усталость была, но странная — приятная, будто каждая мышца благодарно ныла после честно выполненной работы. Я чувствовала себя… лёгкой. Вымытой изнутри и снаружи.

Рука автоматически потянулась туда, где обычно висела спортивная сумка. Пустота. Конечно. Я приехала с ним налегке, в порыве, не думая о сменной одежде. Глупо. По-детски.

Вот чёрт.

Я накинула на себя большое банное полотенце, плотно завернувшись, и осторожно выглянула с лестничного пролёта. Снизу доносился согревающий душу запах — что-то жарилось, пахло чесноком и травами, — и тихое, размеренное бормотание Коула. Он что-то напевал себе под нос.

Голос, когда я попыталась окликнуть его, снова стал тихим, зажатым, будто я просила чего-то неприличного.

— Коул… я могу…

Я сжала кулаки под полотенцем, злясь на себя. Нет, не так.

— Могу взять твою футболку?! — выпалила я громче, чем планировала, и звук моего голоса отдался эхом в пустом холле. — Мне нечего надеть!

Снизу на секунду воцарилась тишина, а затем донёсся его смешок — низкий, бархатный, полный какой-то тёплой, снисходительной усмешки.

— Говоришь, как будто ты уже моя жена, милая, — прозвучал его ответ, и от этих слов по моей коже побежали мурашки. — Возьми что-нибудь моё из спальни. Дверь прямо напротив.

Кровь прилила к щекам. Его тон был таким… обыденным. Как будто в том, что я сейчас, завернувшись в полотенце, пойду рыться в его гардеробе, не было ничего из ряда вон выходящего. Как будто это было естественным продолжением вечера.

— Выглядишь просто изумительно, — без тени сарказма сказал он, поставив передо мной тарелку.

Я сидела за огромным дубовым столом, с влажными тёмными волосами, без какого-либо макияжа, утонув в его огромной чёрной футболке. Ткань была мягкой, выстиранной, и пахла им — тем же кедром и чистым мужским теплом, что и в его гардеробной. Запах обволакивал меня, как невидимое объятие. Я поджала босые ноги на холодном стуле и молча наблюдала, как он ловко раскладывает ужин — стейк с розмарином, овощи-гриль, соус, от которого щекотало в носу.

Он двигался на кухне с той же уверенной экономией движений, что и везде. Не суетился. Каждое действие было выверенным, точным. Я смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под тонкой тканью рубашки с закатанными рукавами, и чувствовала, как внутри меня разгорается странная, тихая уверенность. Не та воинственная эйфория после игры, а что-то более глубокое и спокойное. Право на существование. Здесь и сейчас.