— Я почти уверена, — сказала я, подперев подбородок ладонью, — что вы ни разу не готовили ужин для Хлои или Дэниела.

Голос звучал ровно, почти задумчиво. Не упрёк, а просто констатация гипотезы.

Коул не обернулся сразу. Он аккуратно положил щипцы, вытер руки полотенцем и только потом медленно повернулся, облокотившись о столешницу. Его голубые глаза изучали меня с тем же мягким, одобрительным интересом.

— Ты права, — признал он просто. — Не готовил. Да они и не нуждались бы в этом. У твоей сестры, я уверен, давно составлен график ужинов с нужными людьми. А брат… — он слегка пожал плечами, — думаю, его больше интересуют другие способы заполнить вечер. Они… самодостаточны. В своём роде.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне, по непомерно большому вырезу футболки, оголившему мое плечо, по моим босым ногам.

— А ты, солнышко, — продолжил он тише, — пришла с пустыми руками. Без плана. Просто как есть. Усталая, победившая, нуждающаяся в простых вещах. В горячей воде. В чистой одежде. В тишине. И в том, чтобы кто-то накормил тебя после долгого дня. — Он оттолкнулся от столешницы и подошёл к столу, заняв место напротив. — Это гораздо честнее. И, скажу по секрету, гораздо приятнее для того, кто готовит.

Он протянул руку через стол и легонько провёл костяшками пальцев по моей щеке, там, где не было ссадины. Жест был поразительно нежным.

— Так что да, Кейт. Это первый и пока единственный победный ужин, который я готовил в этом доме. И он твой.

Пока он гладил мою щеку, я окончательно растаяла. Внутри не осталось ни острых углов, ни привычной тревожной настороженности. Была лишь глубокая, почти болезненная уверенность, прозвучавшая в голове с неопровержимой ясностью: это не просто «друг семьи». Он как… как отец. И как влюблённый мужчина. Обе роли сплелись в нём воедино, создавая невыносимо притягательное, абсолютное противоречие.

Когда он отстранился, сердце болезненно сжалось. Опустошение, снова. Резкое, как обрыв в темноту. Его внезапная близость, этот первобытный жест — всё это было слишком, и теперь его отсутствие оставляло за собой вакуум, в котором снова зашевелилась старая, знакомая тоска.

И он будто почувствовал это. Не взглядом, не словом — каким-то животным, мгновенным чутьём.

— Не бойся, — сказал он, и его голос был уже не хриплым от волнения, а низким, бархатным, обволакивающим. Он не отодвинулся дальше. Наоборот, его рука снова легла на стол, его пальцы совсем близко коснулись моих. — Я весь твой на этот вечер. Каждая минута. Здесь нет никого, кроме нас. Ни расписаний, ни долгов, ни прошлого. Только эта победа. И то, что мы с ней сделаем.

Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и его взгляд был не диким, а сосредоточенным. Как будто он брал на себя ответственность не только за ужин, но и за моё внезапное смятение. Забирал его у меня.

— Теперь ешь, чемпионка, — он кивнул в сторону моей тарелки, и в его улыбке снова появилась та самая, опасная и тёплая усмешка. — Пока не остыло. А я пока расскажу тебе историю про один совершенно идиотский прыжок, который я совершил лет двадцать назад… кончилось всё, скажу я тебе, гораздо хуже, чем шишкой на лбу.

Он начал говорить — лёгким, почти беспечным тоном, подмигивая, жестикулируя вилкой. И это было так… нормально. Так по-человечески. Он намеренно создавал мостик обратно, к простому, почти дружескому общению, давая мне время прийти в себя, но при этом не отпуская ни на миллиметр — оставаясь «весь твой». Контролируя не только пространство, но и темп, и настроение. Даря безопасность, которая была такой же головокружительной и неоднозначной, как и всё остальное в нём.

Постепенно монолог Коула становился каким-то отдаленным. Я сделала глоток воды. Она была прохладной, с едва уловимым металлическим привкусом на языке. Через пару минут тепло начало растекаться по жилам, но это было не то приятное расслабление после душа.

— Устала? — его голос прозвучал прямо у меня в ухе, хотя он всё ещё сидел напротив.

Я вздрогнула. Я не слышала, как он встал и подошёл. Он стоял теперь рядом, слегка наклонившись, и его лицо было слишком близко. Его глаза сканировали моё лицо, будто считывая показания.

— Всё плывёт, — пробормотала я, и язык казался чужим, непослушным.

— Естественная реакция, — отозвался он, и его рука легла мне на лоб, как будто проверяя температуру. Его пальцы были прохладными. — Шок, адреналин, падение. Ты перенапряглась. Нужно отдохнуть.

Он взял меня под локоть и помог встать. Пол ушёл из-под ног. Я едва удержала равновесие, ухватившись за его руку. Он не просто поддерживал — он держал. Его хватка была стальной, не оставляющей возможности вырваться, даже если бы у меня были силы.

— Спокойно, я тебя не отпущу, — прошептал он, и его губы коснулись моей щеки. Жест был стремительным, влажным, больше похожим на метку, чем на поцелуй.

Он повёл меня, но не в гостиную. Он повёл меня обратно, мимо лестницы, в сторону другого крыла дома — туда, где не горел свет. Мои ноги заплетались, я спотыкалась о собственные ступни. Он нёс почти весь мой вес легко, без усилий, и от этой жуткой, животной силы по спине пробежал ледяной пот.

— Ко… Коул, куда… — я попыталась протестовать, но голос был слабым, прерывистым.

— Тише, солнышко, — он прижал меня к себе, его рука сжимала мой бок так, что стало больно дышать. — Всё хорошо. Я позабочусь. Ты в безопасности. Просто доверься мне.

Его слова звучали как заклинание, монотонно, убаюкивающе, но в них не было утешения. Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, куда мы идём, но он мягко, но неумолимо прижал моё лицо к своему плечу. Я могла только чувствовать: холодный воздух нового коридора, запах старой пыли и чего-то ещё… медицинского, сладковатого. Как в кабинете у стоматолога.

Он остановился перед дверью. Не массивной дубовой, а лёгкой, белой, с маленьким окошком наверху. Щёлкнул замок. Он толкнул дверь, и мы вошли.

Комната была маленькой, почти пустой. В центре — кушетка с клеёнкой. Медицинский столик с лотком. Полка с пузырьками и коробками. И окно с решёткой, через которое падал тусклый свет уличного фонаря.

Это была не спальня. Это было что-то вроде… изолятора. Или процедурной.

Всё остаточное тепло от воды, от ужина, от его слов испарилось, сменившись леденящим, пронзительным ужасом. Химическая вата в голове вдруг пронзилась острой, кристально ясной мыслью.

Это неправильно. Это совсем неправильно.

Я попыталась отстраниться, вырваться, но мои мышцы не слушались. Я была тряпичной куклой в его руках.

— Нет, — хрипло выдохнула я. — Пожалуйста…

— Тс-с-с, — он прижал палец к моим губам, заглушая протест. Его лицо в полумраке было серьёзным, почти скорбным. — Тебе нужен покой, Кейт. Настоящий, глубокий покой. И я дам его тебе. Я обещал позаботиться. И я сдерживаю обещание. Всегда.

Он подвёл меня к кушетке. Его движения были методичными, точными. Как у хирурга, готовящего пациента к операции. Он усадил меня, и его руки на моих плечах были тяжёлыми, как гири.

— Ложись, — сказал он тихо, и в его голосе не было места для обсуждений.

Я посмотрела в его глаза — голубые, ясные, и всё тепло, всё подобие заботы, что светилось в них за ужином, будто вымерло разом. Осталась лишь плоская, холодная поверхность. Не пустота, а нечто хуже — полная концентрация, от которой кровь стыла в жилах. Он больше не играл. Не убеждал. Он просто смотрел на меня, как на задачу, которую предстоит решить.

И затем, пока этот взгляд пригвождал меня к месту, пока я застыла в параличе между ужасом и химическим туманом в голове, я услышала звук. Не громкий, не грубый. Почти деликатный.

Это был лёгкий, скользящий шуршащий звук — совсем не похожий на металлический щелчок замка или звяканье инструментов.

Это был звук расстёгиваемого ремня.

Неуверенный, нежный, будто он делал это не спеша, одной рукой, не отрывая от меня этого ледяного, изучающего взгляда. И в этой обыденности, в этой тихой, бытовой детали на фоне его абсолютно бесчеловечного выражения, крылся такой невыразимый, леденящий душу ужас, что мир сузился до этой одной точки.