— Это потому что в тот момент не было места ни для чего постороннего, детка — сказал он, и его слова, спокойные и размеренные, удивительным образом вписались в хаотичный вихрь моих мыслей, придав ему некое подобие порядка. — Ни для страха, ни для сомнений. Была только цель и твоя воля её достичь. Редкое и прекрасное состояние.

Он был прав. В тот миг, в полёте, не существовало ни «соседа» в голове, ни тревожного холодка в груди, ни оценивающих взглядов трибун. Была только я, мяч и необходимость его спасти. И я это сделала. Тело ныло приглушённой, далёкой болью, но это было приятное, почти гордое нытьё — отметина, свидетельство свершившегося.

И тут, как будто на смену отступающей волне адреналина, из глубины поднялось что-то знакомое и удушающее. Лёгкая дрожь в кончиках пальцев, внезапно вспотевшие ладони, учащённый стук сердца, который уже не был ликующим, а стал неровным и тревожным. Сосед просыпался, напоминая о себе привычной, изматывающей паникой. А что теперь? Что скажут? Ты чуть не убилась на глазах у всех. Надо вернуться к нормальности. Сейчас. Нужно позвонить...

Инстинктивно, почти что спасаясь от этого накатывающего внутреннего шторма, я потянулась к телефону, лежавшему на сиденье между нами.

— Мне нужно... нужно позвонить родителям... — проговорила я, и мой голос, ещё секунду назад звучавший так уверенно, вдруг стал тише, потерянней. — Сказать, что я... что мы...

Коул не стал перебивать. Он позволил мне договорить, а затем мягко, почти задумчиво, покачал головой.

— Знаешь, я уже позвонил, пока ты переодевалась, — сказал он, и в его тоне не было ни упрёка, ни торжества. Лишь простая констатация факта, произнесённая с лёгкой, усталой теплотой. — Твоя мама как раз заканчивала операцию, отец был на совещании. Я сказал, что ты в порядке, немного потрясена, но счастлива, и что я позабочусь... о тебе.

Он сделал паузу, и в салоне повисло густое, тяжёлое молчание.

— И знаешь, что они ответили? — его голос приобрёл странный, горьковатый оттенок. Он усмехнулся, коротко и беззвучно, а затем похлопал меня два раза по бедру — жест одновременно покровительственный и странно интимный. — «Хорошо, спасибо, Коул». Точка. Они даже не спросили, где ты, куда я тебя везу. Не поинтересовались подробностями. Ничего. Как будто это было… само собой разумеющимся...

Он повернул голову, и его голубые глаза в полумраке казались почти прозрачными, ледяными.

— Представляешь, Кейт? Оказывается, ты уже взрослая девушка. — Он закончил с лёгкой, но отчётливой издевкой, от которой у меня внутри всё съёжилось от жгучего стыда.

Но его рука, всё ещё лежавшая на моём бедре, была тёплой и тяжёлой. И это прикосновение… странным образом успокаивало. Противоречие между язвительностью его слов и физическим утешением его ладони сбивало с толку, парализовало волю. Слова засели глубоко, как осколки стекла. Родители. Те самые, что отслеживали каждый шаг Хлои, Дэниела и мой в детстве, требовали отчётов за каждую минуту опоздания. Те, чьё молчаливое неодобрение было страшнее крика. Они так легко… разрешили? Не спросили? Просто сдали с рук на руки, как ненужный груз?

Может… он прав? Не в своей жестокости, а в самом факте. Я уже не ребёнок. И они это наконец-то увидели? Я медленно убрала руку от телефона, словно он внезапно стал раскалённым. Взрослая. Самостоятельная. Свободная. Эти слова кружились в голове, смешиваясь с горечью и странным, щемящим облегчением. Если я действительно свободна… то сегодняшний вечер — мой. Мой триумф, моя боль, моё решение.

— Тогда… я не хочу домой... Точно не сегодня! — выпалила я, и слова прозвучали неожиданно гордо, даже для меня самой.

Коул медленно прикусил нижнюю губу, и в его глазах промелькнуло что-то вроде восхищения. Я не могла оторвать от него взгляд — он был таким реальным в полумраке салона, таким твёрдым и уверенным, пока мой мир трещал по швам и складывался заново.

— Ого, — он прошептал, и его тихий, хрипловатый смешок обжёг меня, как прикосновение. — Кейт Арден и вправду уже взрослая девочка. Осмелилась заявить о своём желании.

— Но ты можешь не волноваться, котёнок, — его голос стал низким, убаюкивающим, словно он говорил с испуганным животным. — Я уже всё решил. Уже приготовил для тебя место, где можно отпраздновать эту победу по-настоящему. Без звонков, без вопросов. Просто ты, твои эмоции… и моя благодарность за то зрелище, которое ты подарила.

Всё решил.

Эти слова осели внутри тяжёлым, двойным грузом. С одной стороны — щемящий укол. Он даже не спросил. Не поинтересовался, куда я хочу. Он просто… решил. Взял на себя право распоряжаться моим вечером, моим праздником, мной.

Но с другой стороны… какое облегчение.

Он снял с меня бремя решений. Сложное, мучительное бремя, под которым я прогибалась годами. Что сказать? Как поступить? Что подумают? Он взял его — легко, небрежно, как будто оно и правда было ничтожным. И оставил мне только одно — право чувствовать. Чувствовать эту дикую радость, эту боль, эту свободу. Он создал для неё безопасный контейнер — себя.

Я смотрела на его руки на руле — широкие, с чёткими сухожилиями, способные и на нежность, и на жестокость. Руки, которые только что отняли у меня телефон, а теперь обещали отнять все заботы. Это было страшно. Это было пьяняще.

— Всё… решил? — тихо переспросила я, и в голосе прозвучал не протест, а робкое любопытство.

Коул повернул голову, и его взгляд, тёплый и непроницаемый одновременно, скользнул по моему лицу.

— Всё, солнышко, — подтвердил он мягко. — От тебя сейчас требуется только одно. Расслабиться и позволить себе получить то, что ты заслужила. Доверишься мне?

Я кивнула. Всего один раз. Коротко. Окончательно.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему, и в этот момент выглядел почти мальчишкой, добившимся своего. Потом вернул взгляд на дорогу. Лес по бокам сомкнулся в сплошную тёмную стену. Мы ехали в неизвестность, которую он для меня приготовил. И странным образом, в этой капитуляции было больше силы, чем во всех моих прошлых попытках бороться. Потому что это был мой выбор — перестать бороться. Отдаться течению, которое было сильнее меня. И довериться тому, кто, казалось, знал течение это наизусть.

Особняк Коула произвел на меня... неоднозначное впечатление. Мы проехали по длинной, идеально прямой аллее, выстланной тёмным гравием, которая вывела нас к дому. Но домом это назать сложно, скорее это... крепость. Могущественная, тёмная, встроенная в саму гору, словно выросшей из скалы. Под покровом ночи он именно этим и завораживал — не уютом, а абсолютной, безжалостной силой.

Коул вышел из машины, обошёл капот и открыл мне дверь, протянув руку. Его ладонь была тёплой и сухой, пальцы уверенно обхватили мои, помогая выбраться.

— У вас... красивый и довольно пугающий особняк, Коул...

Наверное, это было грубо, но это была правда. В голове тут же зазвучал голос мамы: «Кейт, как ты можешь!», а Хлоя бы презрительно фыркнула. Но Коул лишь ласково посмеялся. Не обиделся. Не сделал вид, что не заметил. Его смех был низким, приятным, будто я сказала что-то не глупое, а проницательное.

— Спасибо, — сказал он, не отпуская мою руку. — «Пугающий» — это лучший комплимент, который он мог получить. Он должен внушать уважение. Даже... лёгкий трепет. Так гости ведут себя подобающе.

Он произнёс это спокойно, как констатацию факта. Это был не дом в обычном понимании. Это было продолжение его воли, воплощённое в камне и бетоне. Место, где правила устанавливал он, и где понятия «уют» или «гостеприимство» имели совсем иное, более жёсткое значение.

— И что же, — спросила я, всё ещё не сводя глаз с угрюмого фасада, — гости тут бывают часто?

Коул повёл меня к массивной дубовой двери с чёрной железной фурнитурой, его шаги по гравию были чёткими и уверенными.

— Избранные, — ответил он просто, и в его голосе прозвучала та же твёрдая интонация, что и раньше. — Те, кто понимает цену тишины и порядку.