Я даже слышу свист со стороны трибун, где уже успели присесть на скамью другие ребята. Это меня не только подбадривает, а заставляет сердце гореть радостью, подталкивая к тому, чтобы показать ещё больше. Без всякого приказа я захожу на следующий круг, уже третий, бью в ворота снова и снова, а когда выдыхаю , останавливаюсь и поднимаю руки в победном жесте, трясу клюшкой, но при этом не кричу, безмолвно счастливый тому, что прорвалось моё желание показать себя.

— Не нужно было этого делать, — говорит тренер, когда тренировка заканчивается и женщина уходит восвояси. Он и других-то спортсменов распустил, оставив перед собой лишь потного меня. Теперь распекает, на чем свет стоит, уча жизни. — А она не любит непокорных, считает их невыгодным вложением. Если непокорен на льду, значит, непокорен в жизни, а скандалы она не выносит совершенно. Ей нужны такие ребята под опекой, которые будут спокойно работать, не вмешиваясь во всякие глупости.

— Я просто хотел показать себя, — говорю, уже чувствуя, как недовольство поднимается во мне волной. Ещё чуть-чуть, и оно превратится в настоящее цунами. Зная свой взрывной характер, могу предположить, что слова этого мужчины отчасти справедливы, но вот юношеский максимализм, похоже, во мне ещё не сд-ох. — Как будто вы, кэп, — этим словом редко, но называю мужчину, — не знаете, как для нас, тупых спортсменов, важно сделать это. Я ведь ничего другого в жизни не добьюсь без успехов в спорте. Только и умею, что соблюдать диету, бегать по многу километров подряд, махать клюшкой и строить из себя крутого пацана. Вам это очень в жизни помогло? Учитывая, что вы стали тренером, да, думаю, что помогло. А у меня ещё впереди целая жизнь. И буду надеяться, что хотя бы тренером смогу её окончить.

Ещё никогда слова не лились из меня таким потоком. Наверно, напряжение последних дней дало о себе знать, позволив наконец выговориться.

Мужчина смотрит на меня с неодобрением, но явно с пониманием. Вся его поза выражает злость, которую он не в силах удержать в себе. Я видел нашего тренера разным: и злым, и добрым, и ласковым, и жестоким, и безразличным, и участливым, но никогда прежде в нём не было столько человеческого. Наверно, я всё-таки смог потревожить те струны его души, о которых он давным-давно предпочёл забыть. Ну, или что более вероятно, отринул их от себя, чтобы лишний раз не страдать.

«Он сломлен!», — внезапно с ясностью понимаю, что этот человек, несмотря на его возраст, такой же, как и я, подросток. В любой другой момент это бы нас свело, но сейчас я пытаюсь обернуть знание в свою пользу.

— Вы, хоть и мой тренер, не имеете права решать за меня. Решает здесь только ваш треклятая Тара Смит. Если она увидит мой потенциал, значит, так тому и быть, я стану её мальчиком на побегушках, который приносит деньги. Я этого хочу, и не вам меня осуждать или заставлять следовать вашим принципам. У меня есть свои.

Мужчина лишь сплевывает на холодный лёд, затем махом руки отпускает меня. Разворачивается и уходит, не говоря больше ни слова.

Теперь же, лежа в койке, я обдумываю все произошедшее за день. Из приоткрытого окна мне в лицо пахнет летней ночной прохладой. А еще комары, гады такие, летят на прокорм. Отмахиваясь от них, не желая стать мешком с кровью, но парочка все равно добираются до моей кожи.

«И даже на девушку никак не отреагировала», — думаю о своем последнем сообщении Нине, лениво расчесывая укусы. — «Я знаю, что ревность не в ее стиле, но неужели она совсем ни капельки не боится меня потерять? Что это за отношения такие, если одному в них приходится постоянно привлекать внимание другого?».

С другой стороны, я отлично знал, что Нинель за человек. Вечно сидит за учебниками, вот я и захотел показать ей мир. Каким-то неведомым образом Уварова решила со мной встречаться, но долго ли продлится эта наша связь, если мы уже сейчас ссоримся и не хотим друг друга слушать?

Расуждать обо всем этом можно бесконечно, но я не из тех людей, которым нравится копаться в себе и переливать из пустого в порожнее, вот и сейчас банально закрываю глаза: лучше уж потратить время с пользой и восстановиться после сегодняшней тренировки, ведь завтра все будет еще хуже, если я правильно успел понять методы обучения нашего тренера.

И оказываюсь прав. Сегодня Юрий Андреевич поднял нас ни свет ни заря, в дикие пять утра, и сразу же погнал на пробежку. После изнурительных пятнадцати километров заставил окунуться в реку и проплыть от одного берега до другого и обратно. Учитывая течение, это не так уж и просто. Пару раз, чуть не захлебываюсь, но успешно выполняю задание. А затем, выползая на берег обессилевшим, замечаю, что тренер стоит не один. С ним Тара.

Она смотрит на нас испытующе и с большим интересом, но словно на домашних питомцев. У нас в доме жила такая старушка лет десять назад: гуляла с двумя лохматыми шпицами, но словно потому, что должна была, а не по велению сердца. Вот и тут у Смит лишь расчет в глазах, кто же из парней ей больше бабла и меньше проблем принесет.

— Чего она на нас уставилась? — спрашивает у меня один из лучших нападающих команды, Семен Поляков. Не смотря на свой грозный вид, человек он робкий, вот и тушуется от пристального внимания чужой незнакомой женщины. — Она меня пугает.

— Боже, Поляков, снова ты за старое? — рычу на него, уткнувшись от усталости носом в грязный прибрежный песок. Пахнет затхлостью, водорослями и утиным пометом — совсем не те ароматные духи, которыми несет со стороны спортивного агента. — Давай, вспоминай, чему там тебя тренер учил.

Дурацкой считалочке.

— Один козленок, два ребенок, три коза, четыре теленок, — послушно начинает Семен перечислять, успокаивая дыхание. И вроде бы это даже помогает, раз он затихает и ложится в примерно такую же позу, что и я. Затем он все-таки говорит, — спасибо, Федь, а то мне совсем плохо уже было.

— Да не за что, — фыркаю, пытаясь сдержать смех. Этот молодой спортсмен мне пусть и не друг, но хороший приятель, поэтому помочь ему я должен был хотя бы из солидарности.

Тем временем Юрий Андреевич, видимо, решает, что пятиминутного отдыха с нас достаточно.

— Подъем, развалины, быстро в шеренгу, — рычит он яростно. — Давно я такого де-рь-ма не видел. Что за уб-лю-дочная лень?! — никто ему не отвечает, зная о крутом нраве тренера. С него станется устроить ад тем, кто начнет перечить. — Молчите? И правильно. Мало я вас гоняю, надо больше. Поплыли.

— Что? — мне кажется, что я ослышался. Это же настоящее зверство.

— Тебя не спросил, Победин. Живо поднял за-д-ницу и поплыл туда-обратно, иначе вылетишь из команды, быстрее, чем успеешь сказать: «Че-рт!», — продолжает злобствовать мужчина. — Я сделаю из вас нормальных мужиков. А то будто смотрю на кучку жалких слизней.

Приходится подчиниться, ведь эти угрозы не пустые. Несколько многообещающих парней на моих глазах вылетали из команды друг за другом просто потому, что посмели возразить Андреевичу разочек. Что с ними стало? Ничего хорошего, ушли из спорта банально тягать железо в качалке, что по моему мнению весьма глупо и не принесет ничего, кроме разочарования и бесполезных стальных мышц.

Гребу изо всех сил, чувствуя, что их с каждой секундой становится все меньше, и все равно иду первым, в отличии от других. Вода будто не хочет поддаваться, тяжело вздымаясь волнами из-за течения и внезапно поднявшегося ветра. Руки затекают с каждым движением, словно на каждое из запястий мне прицепили по многокилограммовой гире. И в какой-то момент я сбиваюсь с ритма. Безуспешно пытаюсь нашупать ногами дно, позабыв, что подо мной метра четыре мутной водяной толщи. А потом меня захватывает паника.

Первобытный страх просыпается стремительно, а вот сдержать его у меня не получается. Чтобы я не говорил, каким бы крутым себя не строил, инстинкт самосохранения никуда не девается. Сейчас он буквально вопит, особенно, когда я первый раз хлебаю вонючую воду. Потом второй раз, третий. Дышать становится невозможно, гортань и легкие заливает. И почему-то мне вдруг кажется, что проще отпустить ситуацию.