Приходит время понимания. И потому я отхожу от Дмитрия, не имея более права с ним так обращаться, словно с нашкодившим щенком.

— Прости, я был неправ, — Нинель учила меня, что главное это признавать свои ошибки. Пора это сделать. — Ты же ее не на-си-ловал. Вы по обоюдному желанию сошлись.

Димка поднимается со своего места, потирая ушибленную скулу. Ему явно больно, но он, как настоящий мужчина, не хнычет, скорее воспринимает произошедшее, как очередное испытание, выпавшее ему в жизни. Присаживается там же, на полу, сложив ноги по-турецки.

— Ну а теперь ты готов поговорить, как взрослый человек, со мной? Или же детские придирки еще не закончились? — задает мне вопрос, внимательно смотря.

Тут не нужно долго размышлять.

— Готов. Вот только не знаю, о чем именно. Все слишком сложно. И таковой ситуацию сделал я сам.

— Решить легко на самом-то деле. Для начала: ты любишь Нинель?

— Больше жизни.

— Будешь пытаться помириться?

— Она не простит.

Мой мир стремительно рушится. Уже нет той радости от подписания контракта, что была. Дима же хмыкает, явно не согласный с моим суждением.

— Нина хоть и спит со мной, но в ее мыслях лишь ты. Сколько бы мы с ней не были вместе, разум Уваровой каждый раз где-то далеко, явно не со мной. Поэтому, если ты очень захочешь, то сможешь ее легко вернуть. Было бы желание, Федь.

Не думаю, что это та ситуация, с которой будет так легко разобраться, особенно если учесть мои способности к логическому мышлению (точнее, его отсутствию).

— Совсем скоро она уедет. И как быть в таком случае? — по крайней мере на это мне хватает логики.

— Хватит уже ныть. Уедет, и что? Ты не имеешь права её тут держать, ведь Нина так долго стремилась к своей мечте. Но ты вполне можешь строить отношения на расстоянии, поддерживать по мере сил. Уж на это ты способен, — в голосе у Дмитрия звучит искреннее убеждение. Но я его не понимаю. Ведь если он сошелся с Уваровой, пусть даже на фоне се-к-са, то как может так легко ее отпустить? Будто девушка обыкновенная игрушка, а не человек. Он же тем временем продолжает меня уговаривать, — ты уже не ребенок, Победин, чтобы поступать, словно дитя малое. Борись хотя бы раз в жизни за то, что тебе дорого. Не за призрачную надежду прославиться и срубить бабла, а за ту, что тебя любит, кто дорожит тобой больше, чем с собой. Не знаю, за что Нинель тебя терпит, но, видимо, есть за что. Не мне с ее решением спорить.

Я ухожу, поняв, что если еще хоть секунду послушаю оду любви от этого человека, то вновь рассвирепею. Но в сердце уже поселяется семя сомнения. Слишком уж уверенно говорит Дима, так, что невозможно ему не поверить.

В комнате я заваливаюсь устало на постель, пахнущую тонко духами Тары, и беру в руки телефон. Захожу в галерею фотографий и открываю папку, в которой хранятся воспоминания о моих отношениях с Ниной. С каждого фото она мне улыбается, словно смотрит не на своего парня, а на солнце.

— Я тебя называю солнцем, потому что ты светишь так же ярко, твое сердце горит, — говорила она мне часто.

А после набрасывалась с поцелуями, даря ласку и страсть. Мы никогда не заканчивали этот разговор.

Вот фотографии с ее прошлого дня рождения. Тот день я продумал заранее, решив, как приятно будет Нинель мое внимание на праздник. Работал несколько месяцев, чтобы накопить денег на кафешку и скромный подарок. И не зря это сделал, ведь Уварова была счастлива, она светилась довольством. Теперь же о той улыбке мне остается только мечтать.

И тут мой взгляд падает на число, когда была сделана фотография. Сегодняшнее число. Я забыл. Забыл о том, что у Нинель день рождения. И даже словесно ее не поздравил, предпочтя в этот день тра-ха-ться с другой.

Мне невероятно стыдно из-за того, что мало того, что я забыл о дне рождения девушки, пусть и бывшей, но еще и умудрился его испоганить нашим расставанием и изменой. «Она тоже спит с другим», — эта мысль появляется и уходит, оставляя после себя горькое послевкусие, потому что на мне целиком и полностью лежит вина за всё происходящее.

Так, времени до полуночи еще есть, значит, я не окончательно опоздал. Если я хочу помириться с Нинель, начать следует именно сейчас.

Собираюсь в спешке, накидывая на себя, впрочем, самую приличную одежду, что имею. Выгребаю из заначки последние деньги — следующие недели придется серьезно впахивать, чтобы пополнить запас на «черный день». Несусь по общежитию, ничего не видя вокруг, на уличную жару вырываюсь через считанные секунды. Не смотря на то, что уже вечер, духота стала лишь сильнее, ведь нагретый за день асфальт теперь остывает, поднимая над собой марево.

Во дворе царит свой маленький мирок, который разительно отличается от того, что я наблюдал около дома, в котором прожил всю свою жизнь. Здесь множество детей от нуля до пятнадцати лет: одни в колясках, что покачивают уставшие мамы; те, которые постарше, копаются в грязном песке; а третьи, подростки, сидят на лавочках под деревьями, шушукаясь о чем-то своем. Но я это замечаю лишь краем глаза, так как думаю совсем о другом.

В первую очередь иду в ювелирный магазин. Там выбираю милую подвеску в виде сердечка — она скажет о моих чувствах точно больше, чем слова. Прошу девушку-продавщицу упаковать её в миленькую бархатную коробочку красного цвета. А затем с чувством выполненного долга отправляюсь в цветочный магазин. На большой и роскошный букет моих денег не хватает конечно же, но вот на нежно любимые Нинель ирисы вполне. Заметив, что я не особо платежеспособен, флористка предлагает бесплатно их упаковать, за что я выражаю ей сердечную благодарность — мир не без добрых людей.

И вот, сгорая от нетерпения и волнения, я стою перед дверью квартиры семьи Уваровых. Не знаю, чего жду, часики-то тикают, а я все не стучу. Внезапно та распахивается, являя мне маму, Жанну.

— Чего стоим, кого ждем? — спрашивает, высунув лицо в узкую щель.

— Хочу увидеть Нину. У нее сегодня день рождения. Вот, — показываю цветы, — пришел поздравить.

— Да неужели, — женщина закатывает глаза, — а вот у меня другие сведения о ваших отношениях.

Да быть не может, чтобы Нина ей рассказала!

— Подлый изменщик приперся вымаливать прощение.., — в выражениях она не стесняется. Что ж, это логично, учитывая, что любовью ко мне никогда не горела. — Не нужен ты здесь никому, или прочь.

— Ну зачем вы так?

— А ты думал, что я тебя с распростертыми объятиями встречу?! — в голосе у Уваровой-старшей не поддельные злость и ненависть. Она и не смотрит на меня, обратила взор в стену. Конечно, такое увлекательное занятие: пялиться на испачканную детскими неприличными каракулями плитку, крашеную и перекрашенную. — Ты столько всего натворил, много боли моей дочери принес. Будь моя воля, я бы тебе и не открыла, да сердце не позволило. Доброе оно у меня, даже слишком. Так что, ради цветочков пожаловал?

— Лучше я поговорю об этом с Нинель, а не с вами. Позовите её, — прошу, потому что ничего другого сделать не могу, — пожалуйста.

— И за какие грехи мне ты на голову свалился? Спаси Боже, — исчезает вновь в квартире, больше ничего не говоря, даже не прощаясь.

А после появляется в проеме уже другое лицо, такое родное и одновременно чужое для меня. Глаза у Нины покрасневшие, будто она очень-очень долго плакала. Когда же заговаривает, сипя, понимаю, что мои догадки верны:

— Чего надо?

Понятно, прощением или даже пониманием тут и не пахнет. Однако, сдаваться не в моих правилах.

— С днем рождения тебя, — и бахаюсь на колени, словно предложение делаю.

Наверно, такая же мысль и у Уваровой мелькает, иначе как объяснить ее внезапно вытянувшееся в удивлении лицо?

— Тут просто подвеска, не кольцо, — слышу, как жалко звучат мои оправдания. Какой позор. Снова. Ладно, еще не время сдаваться. — Я люблю тебя, Нинель. Очень сильно. Просто хочу, чтобы ты это знала.

Лебезить незачем.