«И как теперь извиняться? Придется это делать, если я не хочу потерять девушку. Но к цветам Уварова равнодушна, на широкие жесты внимания не обращает, а моим словам после произошедшего банально не поверит. Как быть?», — задаюсь вопросом снова и снова, не в силах понять очевидных вещей, которые крутятся где-то на краю сознания, подзуживая сделать хоть что-нибудь. Сделать-то я могу, но если ошибусь, назад дороги уже не будет, это я знаю совершенно точно.

С Димкой у меня вышло подружиться, через пару дней, уже почти обжившись в холодной комнате, все ещё попахивающей застарелым бельем и пылью, мы с ним попиваем чай, заедая простыми овсяными печеньями его горькую сладость. Мы болтаем о всяких незначительных глупостях, тем самым приоткрывая души друг перед другом. С ребятами из команды у меня нет таких отношений, ведь пусть мы и являемся одним целым благодаря усилиям тренера, на деле же соперники, каждый из которых хочет показать все, на что он способен, не уступить партнёру, вырвать кусок пожирнее.

— Думаю, ты правильно сделал, что пока что её от себя отстранил. Она и раньше видела в тебе человека, который терпит побои отца, терпит оскорбления и ругательства, терпит свою жалкую жизнь, а теперь ещё и помогает тебе обустраиваться, словно маленькому ребёнку, /в-общем могла перестать воспринимать как парня. Лучше встань на ноги, заработай деньжат, переедь в квартиру, тогда и поговорить сможешь с Нинель, не боясь показаться ей жалким. — Уверенно говорит Дмитрий, вытаскивая из пачки последнее печенье.

Рассуждает он очень мудро, несмотря на достаточно молодой возраст — всего-то двадцать лет. За плечами у парнишки нет серьезного образования, видимо, его сама жизнь научила тому, что правильно, как себя вести. И каждый его совет я беру на вооружение, разве что в блокнот не записываю, пытаюсь запомнить и отложить в памяти, чтобы потом, когда понадобится, сразу же им воспользоваться.

— А вдруг к тому времени она найдёт себе уже другого? — Этот вопрос меня волнует сильнее остальных, потому что я знаю, как в молодом возрасте легко влюбляются. Я и сам таким же был, пока не обратил свое внимание на недоступную Уварову.

— Значит, вам не судьба быть вместе. Это же очевидно. Стань уже мужиком, прекрати смотреть на то, что делает твоя девушка, дай ей свободно вздохнуть. Вот даже сейчас, мы с тобой сидим разговариваем, а ты сообщения ей записываешь, как мать-наседка, — тыкает Димка пальцем в меня, показывая, что я и впрямь сижу с телефоном, не выпускай девайс из рук, — прекрати так себе вести, пока не стал слишком поздно. Ты слишком растворяешься в своих чувствах, таких ненужных на пороге взрослой самостоятельной жизни. Ты говорил, что тебе предложили контракт, ты отказался, я уважаю такое решение, но не поспешил ли?

— По-твоему, я должен был с ней тра-х-нуться, чтобы поехать в Канаду? Говоришь обо мне, как о куске мяса, точь-в-точь как эта Смит! — Злюсь, ведь парень будто мои мысли услышал. Последние дни я очень жалел о несвоевременном решении отказаться сходу от контракта. Ведь неизвестно, представится ли мне ещё возможность. Да, я могу стараться, тренироваться, может, даже выигрывать соревнованиях, но какой в этом смысл, если больше никто не обратит на меня внимания. — А что мне ещё оставалось сделать? Я как бы в отношениях, изменять не намерен.

— Теперь это спорно. Рядом с тобой не вижу твоей девушки, следовательно, может быть, никаких отношений уже и нет. А что тебе делать и так понятно — документы в руки и подай их в какой-нибудь учебное заведение. А то так неучем и останешься, тупым и глупым, ещё и без корочки. А она может однажды сыграть огромную роль в твоей жизни. Посмотри на меня, что ты видишь? — Спрашивает Дмитрий, показательно обводя себя руками.

Я не знаю, какого ответа ожидает сосед, поэтому не говорю ничего. Тогда он продолжает свой монолог:

— Я в свое время поступил также глупо, как поступаешь ты сейчас. Решил, что лучше других. Ты же не знаешь моей истории, не знаешь, насколько многообещающим спортсменом я был.

В его словах слышится боль.

— Спортсменом? Ты?

— Представь себе, я был фигуристом, — горько усмехается Дима, явно погрузившись глубоко в свои мысли. Чтобы с ним не случилось, похоже, это до сих пор причиняет ему боль. — Да, я был фигуристом. Выступал на чемпионате мира, даже выиграл золото. Как ты думаешь, почему я теперь прозябаю в этой провонявшей тестостероном и потом общаге? Потому что получил травму. Ты наверняка заметил, как я прихрамываю? — Да, на это в первую очередь я обратил внимание, кинув в первую встречу на Дмитрия профессиональный взгляд. Но никогда не задумывался, почему так. — Я тоже себя видел спортсменом. Думал, что попаду на олимпиаду, потом стану тренером, обеспечив себя до конца жизни. Но у судьбы на меня были другие планы. Одно неудачное радение и вот в итоге я живу здесь, без образования, заполняю дурацкие бумажки для команды моего брата. Не очень достойное дело для того, кто раньше творил нечто невероятное, катаясь на льду.

Жизнь спортсмена и правда коротка в том деле, которое он совершает. Большой спорт не дает вторых шансов. Он не для слабых. И не для хромых.

— Мне жаль, — говорю искренне, потому что такое случиться могло с любым. И даже со мной.

Уходя, Дима снова наставляет меня:

— Не будь дурачком. Поступай хотя бы в ПТУ. Это лучше, чем ничего.

Легко сказать, да трудно сделать. У меня такое ощущение, что моих мозгов и на ПТУ не хватит. Думаю, лишь благодаря Нинель я смог окончить школу. Если бы не она, не уверен, что сдал бы хоть один экзамен. Но, может, все-таки довериться суждению более старшего товарища?

Документы в монтажный техникум я все-таки отношу по настоянию Дмитрия. Тот, судя по всему, задался целью не дать мне пропасть в этой жизни, потому что сам просмотрел список нужных бумаг для абитуриентов, помог мне все отксерокопировать, сводил сделать фотографии для личного дела, чуть ли не под ручку отвел в приемную комиссию. Вначале я возмущался, затем злился, а после смирился. Если уж этому пареньку не все равно на то, что станет с его другом, то кто я такой, чтобы запрещать ему сюсюкаться и волноваться? Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не ве-шалось, поэтому милостиво ему разрешаю заботиться обо мне, сам же думаю лишь о том, как я буду совмещать учёбу и спорт.

Что для меня становится самым настоящим шоком, так это то, что, оказывается, на Нинель все-таки поступила в тот университет, в который хотела. А это значит, что в скором времени она уедет. Оставит меня, бросит, словно ненужного щенка, который гадит на ковёр, несмотря на то, что его учили гулять на улице. От одной мысли об этом мне становится дурно, плохо, очень больно. И ведь сам виноват в том, что допустил подобное. Нина же мне предлагала помощь с учёбой, говорила о том, что всему можно научиться, было бы желание, и теперь только я понимаю, как она была права. Девушка это делала не потому, что я оказался тупым, а чтобы быть со мной — как я этого не осознал? Это ведь так просто: надо было всего лишь слегка подучиться, чтобы подать документы хоть куда-нибудь в белокаменной Москве. Теперь это просто невозможно, по крайней мере потому, что пришло извещение о зачислении в местный техникум, да и сроки всех приемных комиссии уже вышли. Даже если бы я очень захотел, уже не смог бы подать документы. «Тупо, очень тупо!», — беснуюсь, когда получаю сообщение от Нины. Она, несмотря на нашу очередную ссору, всё-таки не отказывается от общения со мной, наоборот, даже, по-моему, больше пытается говорить. Интересно, почему? В чем ей выгода?

Или же я так думаю именно потому, что сам ищу выгоду всегда и во всем? Да, меркантильность во мне взращена долгими годами бедности, почти нищеты, доведена до предела и уже стала частью моей натуры. А как иначе жить человеку, который хочет выбраться из за предела бедности?

Хуже всего становится, когда о себе дает знать мой отец. Не знаю, как он выясняет, но припирается прямо к общежитию, устраивает пьяную истерику коменданту, который его не пропускает через турникеты. Меня вызывают прямо из душа, когда я после очередной тренировки намыливаюсь, пытаясь смыть с себя весь пот и грязь. И это неимоверно злит, ведь рассчитывал сразу же после этого лечь спать, а не выяснять отношения с родителем, гавкаясь, словно собаки в подворотне.