— Что, щенок, возомнил себя взрослым!? — Обдавая всё вокруг перегаром, пьяно рычит мужчина.

Выглядит он отвратительно. Может, когда-то и был если не красивым, но хотя бы симпатичным, то годы беспробудного потребления алкоголя привели к тому, что теперь отец выглядит, как бо-мж с привокзальной площади: длинные, засаленные волосы скатались в колтуны; лицо опухшее и красное, с расширенными сосудами. Глаза, раньше бывшие просто карего цвета, теперь и не различимы из-за того, что почти всегда прикрыты опухшими веками. От него непросто пахнет ужасно, но и вызывает отвращение вся эта корка грязи на коже и под ногтями. Одежда порванная, сто лет, наверно, нестиранная — теперь я и не понимаю, как жил с этим человеком в одном доме, делил с ним кухню и ванную комнату. Надо бы провериться на болячки, вдруг я чего подхватил.

Пока ничего не отвечаю, ожидаю, что ещё придёт в голову этому человеку. И жестокие слова не заставляют себя долго ждать:

— Я твой отец! Это из моего семени ты появился, надо было матери твоей по животу надавать, чтобы скинула вы-б-лядка.

Такого терпеть не могу. Воспоминаний о маме у меня очень мало, но все они наполнены нежностью и лаской, теплом, которого я долгое время после не знал. Поэтому, решив все-таки не отвечать, банально выпрыгиваю немного вперёд, перераспределяя центр тяжести, заношу руку для удара. Мощный хук обрушивается на мужчину справа, голова его дёргается. Не ожидая его реакции, бью ещё раз. Теперь отец сваливается на пол как тяжелый мешок с костями и мясом. Я отталкиваю его в сторону от испуганного коменданта, не забывая при этом извиниться перед мужчиной, который следит за всеми жильцами в общежитии, заботится о них больше, чем обо мне собственный родитель.

— Простите, больше вы его не увидите. Не стоит волноваться и вызывать полицию, — мужчина ведь может это сделать, поэтому я сразу прошу. Он кивает, и я возвращаюсь к своему делу. Вскоре отец сидит на крыльце, я в последний раз пинаю его ногой, — ещё раз сюда заявишься, попытаешься как-то связаться со мной или с семьей Нинель, и мало тебе не покажется. Будь благоразумен хотя бы раз в своей жизни, если не хочешь закончить её на нарах.

У меня и правда есть то, чем можно прижать его. Я знаю обо всех грязных делишках, которые проворачивает папаша, думая, что я слишком туп, чтобы понимать, что он творит. А делает он не очень хороший вещи, например, занимается распространением нар-ко-тиков, выходя периодически на закладки. И мне хватит одного звонка в полицию для того, чтобы сообщить об этом.

Возвращаюсь в комнату, чувствуя, что вот теперь окончательно порвал связь с человеков, которого по идее должен бы благодарить за свое появление на этот свет. Но теплых чувств не осталось вовсе, думаю, они вообще ушли в отрицательную величину.

Не смотря на то, как рьяно и уверенно я избавился от отца, в душе спокойствия нет. Её раздирает на клочья от боли и непонимания, почему все так складывается. Единственная мысль в моей голове: «Чем я заслужил?!». И очень хочется позвонить Нине, услышать её голос хотя бы на секунду.

В своей комнате я забиваюсь на кровати в угол, укрываюсь одеялом с головой, и все-таки предаюсь слабости. Телефон слепит своим неоновым светом глаза, когда набираю номер девушки. И на удивление она быстро снимает трубку — всего через два гудка.

— Что случилось? — спрашивает с ходу. Не услышав внятного ответа, но будто поняв мое состояние, уже ласковее произносит, — Федюш, что такое? Мне прийти?

Позорно всхлипываю.

— Я иду. Не смей никуда выходить в таком состоянии!

Таким сломленным я еще никогда не видела Федора. Всегда уверенный в себе, знающий, чего хочет, теперь он выглядит лишь тенью самого себя, таким, что даже смотреть страшно. Совсем ничего нет из того, что я привыкла наблюдать, сейчас в парне нет.

Он сидит, забившись, словно маленький зверёк, под одеяло. И я даже слышу, как тот всхлипывает — неужели плачет? Это уже совсем за гранью моего понимания. Никогда я ещё не видела слёз Фёдора. Считала, что он сильный, но, оказывается, что он всё ещё не такой уж и взрослый. Ребёнок, которого обидели, навсегда остается таким, ничто уже не сможет его изменить, только он сам.

Присаживаюсь рядом, скрипнув кроватью, кладу руку на этот комок, поглаживая легонько.

— Ну что же ты так себе изводишь? — Спрашиваю, не знаю, с какой стороны подступиться к страдающему Фёдору. — Что случилось, раз не можешь успокоиться?

— Приходил мой отец. И высказал мне мало приятного. В очередной раз сообщил, что ненавидит меня, а также мою мать. Мр-а-зь, — наконец-то Победин вылезает из-под одеяла, ложась удобнее. Голову подпирает рукой, чтобы было комфортно, но на меня не смотрит, ни единого взгляда не бросает, словно я стала внезапно предметом мебели. — Я его ударил, несколько раз приложил, пока сознание не потерял. А после выволок на улицу и пригрозил ему другими санкциями, если он не отстанет. Он с тобой связывался?

— Нет, не звонил, не писал, тем более не приходил к нам, хотя знает, где живёт моя семья. Мне стоит ожидать? — Не хотелось бы, ведь больше, чем Фёдора, моя мама ненавидит только его отца, пьяницу и дебошира. Она никогда не говорила о причинах, но я догадывалась, что это потому, какой образ жизни ведёт мужчина. — В любом случае, мама себя в обиду не даст, а если он придёт, когда её нет, я его выгоню шваброй, терпеть не стану.

Если придётся, то и по мордам ему надаю.

— И только из-за этого ты так расклеился? Федюш, ты ведь не маленький ребёнок, чтобы страдать из-за каждого урода, который пытается тебя задеть. И ты это сам отлично понимаешь. Так почему позволяешь эмоциям взять над собой верх? Не ты ли говорил о том, как важно профессиональному спортсмену держать лицо перед другими людьми? Значит, это нужно делать и перед теми, кого ты искренне ненавидишь, иначе какой смысл в твоих словах? Держи обещание, который сам себя дал, и все будет хорошо, — я не очень хорошо умею утешать людей, но, видимо, нужные слова всё-таки нахожу, иначе как объяснить тот факт, что в глазах у Фёдора появляется наконец-то осмысленность. Продолжаю его подбадривать, — больше выдуманных страданий, чем реальных. Посмотри на них моими глазами. Думаете, мне так легко живётся? Или мои мучения это всего лишь женская доля? Нет, будь я тут счастлива, не пыталась бы добиться своего скорого отъезда. И ты должен делать тоже самое. Хотя, — останавливаюсь в рассуждениях на секунду, — мне не очень понравится, если ты это сделаешь через постель. Как-то слишком клишированно даже для нас.

— А разве бывает просто в этой жизни? — С каждой секундой Победин все более уверен в себе, наверно, моя выволочка всё-таки сработала.

— Хватит уже ныть, ты не какая-нибудь там плакса, а тот, кто всегда и во всём первый. А победителям нельзя показывать свои слабости, как ты делаешь это сейчас. А если бы я не пришла? Ты что, и дальше бы тут сидел, страдал, размазывал сопли по лицу и думал, какой этот мир ужасный? — говорю то, что думаю, не пытаясь задеть чувства Фёдора. — Не будь тряпкой, иначе я пожалею, что вообще когда-то с тобой связалась.

— А мы разве все ещё вместе? — Спрашивает Фёдор, но наконец-то смотрит на меня.

Шокирует меня этим вопросом. Я-то думала, что у нас просто размолвка, пусть и очередная, но просто ссора двух любящих друг друга, а он, оказывается, уже успел в своих мыслях избавиться от меня, расстаться, бросить. Как такое возможно, черт побери? Неужели в его глазах я не имею никакой ценности, раз он выбрасывает меня, словно надоевшую игрушку? Тогда зачем принял сейчас, чтобы утешиться? Я ему психолог или девушка? Ещё пару часов назад я могла называть себя его возлюбленной, а теперь лишь та, кого он бросил?

Разочарование и огорчение накрывают меня, словно волной в штормовом море. Оказывается, всё-таки я способна на чувства, просто не знала об этом до поры до времени, которое случилось именно сейчас. Всегда считала себя хладнокровным человеком, той, что будет действовать согласно разуму, не сердцу. Теперь же выясняется, что сердце у меня совсем не каменное, а вполне себе девичье, ранимое.