Тётя Лариса стала её опорой в тот момент, когда вся жизнь рассыпалась на части. Да, она не была идеальной — временами уходила в запой, могла пропасть на день или два, но всегда возвращалась. И главное, она всегда верила в Настю.

Настя поступила в медицинский институт. Это был её первый настоящий успех. Каждый зачёт, каждый экзамен, каждое ночное дежурство в больнице приближали её к мечте. Не воздушной, а реальной. Мечте, которую она сама для себя создала.

Она стала хирургом.

Работа забирала всё её время и силы, но это была её защита, её броня от всего, что могло напомнить о прошлом. Работа была структурированной, понятной, предсказуемой. И она привыкла к этому ритму — без оглядки назад, без ненужных эмоций, без фантазий, без Глеба.

И вот он снова здесь.

Глеб заметил её сразу, едва она появилась в конце коридора. Пространство вокруг будто растворилось, оставив только их двоих посреди больничного лабиринта. Он чуть прищурился, склонил голову, внимательно изучая её, словно хотел понять, изменилась ли она за эти годы или всё та же. Его губы изогнулись в лёгкой, почти насмешливой полуулыбке — нерадостной, но выражающей что-то личное, как будто он всё ещё умел читать её мысли и находил в этом занятии свою тихую привилегию.

— Привет, — произнёс он спокойно, но в его голосе скользнула едва уловимая нотка веселья, словно эта встреча была частью его тщательно продуманного плана. — Давно не виделись, Настя.

— Да… Очень. Привет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскользнула лёгкая дрожь.

Настя чувствовала, как её пальцы крепче сжимают телефон. Она была готова к этой встрече — знала, что он уже летит в Петербург. Полина держала её в курсе: от первых сообщений в аэропорту до новостей о том, что он уже в больнице. Настя, в свою очередь, сообщала Полине о состоянии старшего Князева, о том, что прогноз осторожный, но в последние дни появились первые признаки улучшения.

Но, несмотря на всю подготовленность, теперь, стоя перед ним, она чувствовала, как что-то внутри пошатнулось. Реальность вдруг сместилась, привычные стены больницы будто стали чужими.

Глеб выглядел совсем не так, как она ожидала. Он казался ещё более уверенным, чем раньше, с той же лёгкой, почти вызывающей манерой держаться. Казалось, он впитал всё лучшее из своего американского опыта, оставив позади ту подростковую небрежность, которая когда-то так его отличала.

— Полина держала меня в курсе, — наконец сказал он, делая шаг ближе. Его голос был тихим, спокойным, но в нём звучала твёрдость, которой она не помнила. — Благодаря тебе. Спасибо. Это было важно.

Настя кивнула, пытаясь собраться с мыслями, хотя слова застряли где-то на полпути. Она привыкла к экстренным ситуациям — к тому, что нужно действовать быстро и решительно. Но сейчас её привычное спокойствие вдруг дало сбой.

— Я был у него, — продолжил Глеб, его взгляд стал серьёзным. — Но он всё время как будто спит. Потом поговорил с этим вашим… самым важным врачом, — он коротко мотнул головой в сторону кабинета Позднякова, дверь которого была плотно закрыта. — Он сказал, что состояние стабилизируется.

Она кивнула ещё раз, почувствовав, как привычное самообладание медленно возвращается.

— Но этого мало, — его голос стал тише, но от этого не менее настойчивым. — Мне нужна ясность. Мне нужно понять всё. Почему это случилось. Что было до того, как он оказался там. Кто был рядом. — Он сделал паузу, глядя на неё. — Каждая мелочь важна.

Настя отвела взгляд на секунду, словно проверяла информацию в памяти, и кивнула.

— У меня сейчас обход, потом плановая операция, — ответила Настя, глядя на экран телефона, будто тот мог защитить её от этого разговора. Она напряжённо проверяла время, хотя прекрасно знала расписание, пытаясь вернуть себе привычное чувство контроля.

— Тогда… позже? — предложил Глеб. Он всё ещё оставлял ей выбор, но так, что отказать казалось невозможным. Его голос звучал ровно, но за этим спокойствием скрывалась настойчивость.

Подняв взгляд, она коротко кивнула:

— После трёх. В кафе "Надежда", это тут совсем рядом.

Глеб немного приподнял бровь, будто обдумывал это название.

— Отлично, — сказал он, кивнув. — Тогда сделаем так. А теперь… телефон дай. Нет, пока не весь, только номер. — Он хмыкнул, заметив, как Настя машинально протянула ему свой старенький самсунг.

Настя тут же одёрнула руку и чертыхнулась про себя.

— Ловко, — тихо пробормотала она, продиктовав номер, а затем с удивлением наблюдала, как Глеб звонит ей, чтобы зафиксировать её контакт.

— Всё, — удовлетворённо произнёс он, услышав вибрацию в её кармане. — Теперь точно увидимся.

Его голос звучал почти буднично, но в глубине этих слов чувствовалась твёрдость. Он улыбнулся чуть шире, как будто завершил важную сделку, и удалился.

Настя следила за тем, как он спокойно шагает по коридору. Каждый его шаг был лёгким и уверенным, словно он шёл не по больничному линолеуму, а по собственному солнечному миру, где всё всегда складывалось так, как нужно.

Она сделала глубокий вдох, возвращаясь к реальности, где её ждали пациенты, осмотры и операция.

К трём часам Настя всё-таки попыталась привести себя в порядок. Она стояла перед зеркалом в ординаторской и критически оглядывала своё отражение. Пригладила волосы, поправила примятый под халатом тёмно-серый джемпер, провела пальцами по воротнику, будто это могло придать ей уверенности. "Зачем?" — подумала она и резко одёрнула руку, чуть раздражённо выдохнув. Бессмысленная суета. Она не собиралась производить впечатление. Это просто встреча. Разговор. Ничего больше.

Решительным шагом она вышла из ординаторской, сжимая в руке телефон, словно это придавало ей дополнительную защиту. В коридоре было тихо. Кто-то из коллег окликнул её, но она лишь кивнула в ответ, не замедляя шаг. Выйдя на улицу, Настя ощутила сырость — мелкий дождь, срывающийся с серого неба, впитывался в асфальт, оставляя на нём тёмные пятна. Воздух был насыщен запахом мокрой листвы и поздней осени.

Она пересекла двор больницы и вошла в кафе "Надежда". Скромное место с простыми деревянными столиками, зелёными растениями в горшках на подоконниках и лёгким запахом свежей выпечки. Здесь всегда было тихо. Изредка посетители больницы, чаще медики приходили сюда, чтобы на несколько минут забыться, выпить кофе и отдохнуть от больничных стен.

Глеб уже сидел за дальним столиком у окна. Он выглядел собранным и спокойным, но в пальцах, легко постукивающих по краю чашки, угадывалось напряжение. Перед ним стояла чашка кофе — чёрного, как ночь, и большая чашка какао с пенкой и тёмным ободком по краю.

Настя невольно улыбнулась про себя. Какао — дань их прошлому. Она тогда не любила кофе. Вернее, не понимала его горечь, считая это издевательством над вкусовыми рецепторами. Зато сладкое какао с зефирками было её слабостью. Глеб смеялся над этим, называя её ребёнком, но в его квартире всегда стояла пачка "Несквика" — специально для неё. Он бурчал, что это не настоящий напиток, а "детская смесь для мечтателей", но готовил ей какао всякий раз, когда она приходила к нему в гости.

Как удивительно, что человек может найти прелесть в том, что когда-то вызывало в нём отторжение. Теперь Настя пила кофе ежедневно — иногда с утра, чтобы прийти в себя после ночного дежурства, иногда между операциями, чтобы хоть на мгновение почувствовать вкус бодрящей горечи, будто этот крепкий напиток мог вернуть ей ясность мыслей.

Она по-прежнему считала его горьким. Вкус кофе резал рецепторы, но теперь в этой горечи было что-то особенное. Осознанность. Тёплая тяжесть кружки в руках придавала чувство устойчивости, и этот ритуал стал привычным якорем в её рваном рабочем графике.

Глеб заметил её, поднял голову и встретил её взгляд. Уголки его губ дрогнули, превращая серьёзное выражение в лёгкую, почти насмешливую улыбку — ту самую, что всегда сбивала её с толку.