Этот яд надежды оказался слишком сильным. Слишком смертельным.

Она больше не сможет ждать годами.

Не сможет жить от его отсутствия к его возможному появлению.

Не сможет каждый раз умирать, когда он снова выбирает исчезновение.

Хватит.

Она вычеркнет его.

Так же, как он вычёркивал её каждый раз.

Без объяснений.

Без возвратов.

Без надежды.

Закопает всё это в самый тёмный угол своей жизни. Удалит. Отрежет. Перестанет оглядываться.

Потому что любить так — значит умирать медленно.

А она больше не хочет умирать.

Она сидела посреди комнаты, опустошённая, выжженная изнутри, и ясно понимала: той Насти, которая ждала его всю жизнь, больше нет.

Осталась только тихая, усталая оболочка.

И решимость — не ждать больше никогда.

Прошло два с половиной месяца.

Настя знала это точно не потому, что считала дни. Она просто видела разницу. В теле, в голове, в том, как проходили её утренние сборы и как она ложилась спать. За это время она успела вытащить себя из состояния, в котором люди обычно застревают надолго — без истерик, без драм, без демонстративных «новых жизней».

Работа стала плотнее. Не больше — именно плотнее. Она научилась собирать день так, чтобы не оставалось пустых карманов, куда раньше проваливались мысли. Дежурства перестали быть выматывающими, стали собранными и продуктивными. Она быстрее принимала решения, чётче держала границы, реже сомневалась. Коллеги это заметили, но не комментировали — просто стали чаще доверять сложные случаи.

Сон сократился, но стал глубже. Она перестала лежать в темноте, прокручивая в голове прошлое. Засыпала почти сразу. Просыпалась без ощущения, что ночь прошла мимо.

Она начала бегать по утрам. Не потому что «так правильно» или «надо заботиться о себе». Просто после бега исчезало ощущение пустоты под рёбрами. Тело возвращало себе вес, дыхание, ритм. Иногда было тяжело, иногда лениво, иногда хотелось развернуться и пойти обратно — и именно это почему-то нравилось. Простое усилие. Понятный результат.

Кофе она постепенно заменила травяным чаем и ягодными взварами. Не из аскезы — просто перестала гнаться за резкостью. Организм сам попросил мягче. Теплее.

Она перестала экономить на мелочах. Покупала хороший хлеб. Нормальный крем для рук. Такси, если поздно и дождь. Разрешила себе не откладывать жизнь «на потом», как будто вдруг поняла: потом — это не гарантия.

Иногда попадала на йогу, если дежурства совпадали по графику. Не ради гибкости и не ради просветления — просто чтобы побыть в тишине с собственным телом, без требований и задач. Освежила причёску. Не радикально, но достаточно, чтобы видеть в зеркале не усталую женщину «в режиме», а себя — живую, собранную.

Стала чаще выходить в город. Петербург будто подхватил её под локоть. Выставки, маленькие концерты, новые бары, странные лекции, прогулки без цели. С приятелями, без надрыва, без разговоров «о главном». Просто жизнь, в которой не нужно объясняться.

Она старалась чаще видеть крестника. С ним всё было просто: машинки, смешные вопросы, серьёзные глаза, когда он что-то понимал по-настоящему. Рядом с ним будущее переставало быть абстракцией.

По словам знакомых она стала ярче. Спокойнее. Притягательнее. Кто-то говорил это вслух, кто-то — взглядом. Настя не анализировала. Просто принимала как факт.

Самое важное — она больше не смотрела на дверь.

Не проверяла телефон.

Не замирала от чужих шагов в подъезде.

Она приняла решение. И держала его.

Жёстко. Чётко. По-взрослому.

Не потому что было легко.

А потому что иначе она больше не могла.

Шеф, почувствовав, что рядом больше нет никого, кто мог бы «вмешаться», стал наглее. Сначала осторожно. Потом — увереннее. И вот он почти перешёл грань.

Она уже собиралась уходить после дежурства, когда он снова появился рядом.

— Анастасия Сергеевна, — сказал Поздняков, глядя прямо, без прежней слащавости. — Можно вас на минуту?

Настя остановилась. Медленно повернулась.

— Слушаю.

Он окинул её взглядом — не оценивающим фигуру, нет.

Оценивающим положение.

— Я заметил, — сказал он спокойно, — что вы в последнее время… одна.

Вот так. Без намёков. Без завуалированных «интересно, как у вас дела».

Прямая разведка боем.

Настя не отвела взгляд.

— Вы следите за моей личной жизнью?

Он усмехнулся, будто она сказала что-то наивное.

— Я руководитель. Я замечаю многое.

Он сделал паузу и добавил, уже мягче, но с нажимом:

— И иногда понимаю, когда человеку нужна опора.

Вот тут стало по-настоящему мерзко.

Не флирт.

Предложение сделки.

— Особенно таким сильным женщинам, — продолжил он. — Вы слишком много тянете на себе. Работа, ответственность… А поддержки рядом нет.

Он сделал шаг ближе. Ровно на столько, чтобы это было заметно.

— Я мог бы быть полезен, Настя.

Она молчала секунду.

Ровно одну.

Потом улыбнулась. Спокойно. Холодно.

— Степан Петрович, — сказала она, — вы сейчас совершаете ошибку.

Он приподнял бровь.

— Вот как?

— Да. Вы путаете одиночество с доступностью. Это распространённая, но опасная путаница.

Он чуть нахмурился.

— Я ничего такого не…

— Нет, — перебила она мягко, — вы именно это и делаете.

Она наклонила голову, будто объясняла что-то очевидное.

— Вы решили, что раз рядом со мной сейчас нет мужчины, значит, я ищу замену. Или защиту. Или «опору».

Она сделала шаг навстречу. Теперь расстояние между ними было минимальным.

— А я ищу только одно, — сказала она тихо. — Нормальные рабочие отношения. И если вы не можете их обеспечить, я найду способ обеспечить их сама.

Он открыл рот, но она не дала ему вставить слово.

— Давайте договоримся сразу.

Она смотрела прямо, без эмоций.

— Вы не лезете в мою жизнь. Я не поднимаю вопросов, которые вам будут неприятны. Мы оба сохраняем лицо.

Пауза затянулась.

— А если я не соглашусь? — спросил он уже жёстче.

Настя пожала плечами.

— Тогда вы очень пожалеете, что решили, будто я одна — значит, слабая.

Он смотрел на неё несколько секунд. Потом резко закрыл папку.

— Вы стали дерзкой, — бросил он.

— Нет, — ответила она. — Я стала свободной.

И развернулась, не дожидаясь ответа.

Она вышла из больницы, когда на часах было уже неприлично поздно для нормальных людей и совершенно обычно для неё.

Петербург встретил влажным воздухом, который не морозил, а лип к коже. Снег давно превратился в серую кашу, асфальт блестел, отражая фонари, вывески и редкие звёзды, которым тут всё равно никто не верил.

Машины шли плотным потоком, без истерики, без спешки — уверенно. Где-то за углом кто-то смеялся слишком громко, будто специально. У входа в бар спорили двое, размахивая руками, и было видно: у них есть вечер, силы, продолжение.

Настя шла быстро, почти не глядя под ноги. Привычка лавировать между лужами и людьми давно стала автоматической. В голове было пусто и шумно одновременно. День выжал её до сухого остатка. Разговор с главврачом оставил неприятный осадок, работа — тупую усталость, а возвращение домой почему-то не обещало облегчения.

Просто ещё один пункт маршрута.

Подъезд встретил тёплым, чуть затхлым воздухом и гулом, который всегда стоял между этажами. Где-то хлопнула дверь, лифт поехал вниз, за стеной кто-то говорил по телефону. Настя поднялась на свой этаж, достала ключи, провернула замок. Щелчок был обычным, спокойным.

Она вошла — и остановилась.

Не резко. Не от неожиданности. Просто не сделала следующий шаг.

В прихожей горел свет. Она точно помнила, что утром выключала его. На тумбочке под зеркалом лежали её ключи — и рядом чужие.

Настя прикрыла дверь, не захлопывая, и оставила её незапертой. Сняла куртку, повесила на крючок. Рядом висело пальто. Новое. Тёмное, идеально скроенное, слишком лёгкое для февральского Петербурга. Пальто человека, который прилетел из другой погоды и ещё не успел перестроиться.