— Пей, — её голос стал мягче, теплее. — Надо согреться, слышишь?

Глеб медленно взял кружку, его пальцы на мгновение коснулись её руки. Он с благодарностью кивнул и сделал несколько глотков. Руки дрожали, но он старался не показать.

Настя наблюдала за ним внимательно, словно прикидывая, выдержит ли он ещё немного. И в этом взгляде было что-то материнское — но не к ребенку, а к тому, кто давно уже часть её жизни, кто всегда был рядом, но никогда не был таким уязвимым, как сейчас.

Словно в тумане она снова встала и направилась в спальню. С каждым шагом половицы скрипели под ногами, а в голове всё ещё звучал ровный голос, как на операциях: «спокойно, Настя, всё под контролем».

Она быстро застелила кровать найденным в шкафу бельем — белым, с легким запахом затхлости, но чистым. Вернулась к нему, склонилась, перекинула его руку себе на плечо и аккуратно помогла подняться.

— Давай, герой, — твёрдо сказала она. — Ещё немного.

— Куда я денусь… — слабо выдохнул Глеб и позволил себя поддержать. На его губах вновь появилась кривая улыбка — привычная, но уставшая.

Настя уложила его, заботливо подтянула плед до самого подбородка. Только тогда она позволила себе отойти на шаг и посмотреть на него как женщина, а не как хирург.

Он уже спал или почти спал — измотанный, побледневший, но живой.

Настя молча вернулась на кухню, где затхлый воздух и холод заставили её стиснуть зубы. Сев за стол, она впервые позволила себе заметить, как сильно трясутся её руки. Как сбилось дыхание. Как ком подступил к горлу.

Не думая, она плеснула остатки водки в кружку, из которой он только что пил чай, и залпом выпила. Жгло не только горло — жгло в груди, в сердце. Всё внутри разрывалось на части от страха, от усталости, от того ужаса, который она так тщательно прятала.

Сквозь шум дождя она слышала тихие, тяжёлые вдохи Глеба в спальне, ровные, хоть и с примесью боли. И только теперь, с этими звуками, пришло понимание — он выкарабкается. С ним ничего не случится. Пока она рядом — ничего.

Настя вернулась в спальню, и на мгновение остановилась на пороге, будто переступала границу между реальностью и чем-то другим — более тихим, интимным, почти священным. Комната встретила её мягким полумраком и звенящей тишиной, в которой слышалось только одно — неровное, сдержанное дыхание Глеба. Оно было глубоким, чуть сиплым, словно каждый вдох давался ему с усилием, но всё равно звучал в этой ночной тишине как обещание — он здесь, он жив, он скоро будет в порядке.

Глеб лежал на боку, его лицо было обращено к ней, но глаза оставались закрыты. Голова немного запрокинута, губы приоткрыты, на щеке — слабая тень усталости, залом под глазами, которого не было ещё вчера. Одна рука безвольно свисала с кровати, пальцы чуть подрагивали, будто даже во сне он держался за что-то незримое, искал точку опоры. Другая ладонь сжала край пледа, как ребёнок, цепляющийся за знакомое, когда весь мир рушится во тьме.

Настя медленно подошла, ступая бесшумно, как будто боялась не только разбудить его, но и нарушить весь этот зыбкий момент спокойствия. Она присела на край кровати и на секунду задержала дыхание, вслушиваясь в него.

Плед немного сбился, открывая плечо, и Настя, не раздумывая, подтянула ткань повыше, до самого подбородка, уже тронутого щетиной. Её движения были мягкими, точными, почти священными. В них было всё, что она прятала слишком долго — тепло, тревога, желание оберегать, даже если он сам этого не просит.

На миг её рука осталась у него на груди, пальцы коснулись ткани, под которой билось сердце. Медленно, но уверенно. Настя почувствовала этот ритм — глухой, живой, настойчивый.

Она всмотрелась в его лицо — упрямое, любимое. Даже во сне в нём читалась напряжённая сила, но и что-то ещё: то самое уязвимое, что прорывается наружу, когда все защиты падают. Та уязвимость, которую он всегда прятал. Ей показалось, что именно в этот момент она по-настоящему поняла, как сильно он ей нужен.

В уголках его губ всё ещё жила знакомая полуулыбка — чуть ироничная, чуть нежная. Та самая, с которой он врывался в её упорядоченный мир, переворачивал его вверх дном, а потом смотрел, будто спрашивая: ну и что ты с этим сделаешь?

Настя опустила взгляд, с трудом сглотнув. Всё внутри болезненно сжалось, грудь будто наполнилась солёным ветром. Нет, он не был сейчас на грани. Наоборот, он легко отделался и обязательно выкарабкается. Но видеть его вот таким — обессиленным, беззащитным, без вечной насмешливой маски — было слишком. Слишком по-настоящему.

Настя склонилась ближе, положила лоб ему на плечо и тихо выдохнула, словно молясь без слов.

— Вот зачем ты всё время лезешь в какую-нибудь гадость, — тихо прошептала она, будто он мог услышать.

Её взгляд упал на телефон Глеба, лежащий на прикроватной тумбочке. Чёрный, гладкий, будто вырезанный из графита, он спокойно покоился в полумраке, ни звука, ни мигания экрана — только ровный холодный блеск корпуса. Настя потянулась и аккуратно взяла его в руки. Телефон приятно лег в ладонь, весомый, гладкий, современный — не то что её видавший виды аппарат с еле живым экраном и кодом из четырёх цифр.

Разумеется, экран был заблокирован и требовал отпечаток пальца хозяина — привычное дело для всех этих яблочных моделей. Настя даже не удивилась. Скорее, машинально отметила про себя, как удобно, что у Глеба не стоял Face ID. Настя осторожно взяла его ладонь — широкую, крепкую, хоть и сейчас обессиленную — и аккуратно приложила палец к сенсору. Телефон отозвался сразу — вспышка света, мягкий экранный блеск, осветивший её лицо.

Она замерла. На долю секунды. Как будто прикоснулась к чему-то слишком личному, интимному — словно открыла не телефон, а его мысли. Но выбора не было.

Настя тут же зашла в журнал звонков.

Самый верхний контакт — “Матвей”. Простое имя, сухая строчка, не дающая ни намёка на то, кем этот человек был для Глеба, как давно они знали друг друга и можно ли ему вообще доверять. Но именно его голос — собранный, спокойный, без лишних слов — Настя слышала в самый хаос, когда их преследовали, стреляли, когда дорога казалась ловушкой из которой они не выберутся. И именно он тогда прислал помощь, чётко, вовремя, без промедлений.

Она понятия не имела, кто ещё может откликнуться. Связи с внешним миром не было. Друзья — далеко. Настя не знала, кто охотится за Глебом, не знала, как объяснить это кому-то чужому. Но Матвей, судя по разговору в машине, знал куда больше, чем она. И если есть хоть один шанс, что он поймёт ситуацию и сможет что-то сделать — нужно его использовать.

Она нажала на вызов. Экран мигнул. ара секунд в напряжённой тишине — и, конечно, знакомая надпись: «Сеть недоступна».

Она выругалась одними губами и снова нажала на вызов. И ещё. Телефон каждый раз с тем же спокойным равнодушием выдавал одну и ту же надпись. Но Настя не сдавалась. Хоть бы одна палочка. Хоть бы вспышка сигнала.

Она поднялась и начала медленно ходить по дому. Не бессмысленно, а с определённой надеждой — что где-то, в углу, в тени, у окна или ближе к двери, чудом пробьётся сигнал. Так иногда бывает. Так должно быть.

Свет экрана выхватывал из темноты детали — деревянные стены с чуть потемневшими швами, старый стол, отполированный временем и чужими руками. Шторы — когда-то белые, теперь чуть сероватые, пыльные по краям. Кружка на краю подоконника оставила кольцо. Когда-то здесь кто-то пил чай и смотрел в окно — в тот же самый лес, в ту же самую тишину.

Всё было так, как бывает в домах, где давно никого не было.

— Ну же, — выдохнула Настя, почти беззвучно. — Ну пожалуйста…

Она остановилась у входной двери. Облокотилась лбом о холодную деревянную створку. Сквозь неё доносился приглушённый шум дождя и ветер, гуляющий среди деревьев. Казалось, сам лес навис над этим домом, как огромная, почти живая масса. Не враждебная — просто равнодушная ко всему человеческому.