Матвей нашёлся на кухне. Он стоял у плиты, спиной к двери, и как раз снимал с огня большой чайник со свистком — такой же был у Настиной мамы, тяжёлый, надёжный, из тех, что служат годами. Движения у мужчины были простые, уверенные, без суеты. Как у человека, который привык делать ровно то, что нужно, и не тратить силы на лишнее.

Кухня была просторная, светлая, с большим столом посередине. Окна выходили во двор — тот самый, тихий, ещё полусонный. С улицы тянуло утренней прохладой, хотя стеклопакеты были закрыты.

Матвей поставил чайник на подставку, достал из шкафа две кружки и разлил чай. Поставил одну перед Настей, вторую напротив.

Несколько секунд они просто молчали. Чай был горячий, обжигал пальцы через керамику, и это ощущение неожиданно возвращало в реальность.

— Как он? — спросил Матвей.

— Стабильно, — ответила Настя. — Обезболили. Уснул почти сразу. Пока всё спокойно.

— Расскажи всё по порядку. С того момента, как вы выехали из Гатчины.

Настя на секунду закрыла глаза, собираясь. Воспоминания всплывали кусками: фары, расстояние, резкий звук, запах, голос Глеба, дорога. Она возвращалась к деталям, уточняла себя, иногда останавливалась, чтобы не перепутать последовательность. Матвей почти не перебивал, только иногда задавал короткие вопросы — время, направление, расстояние, слова. Никаких комментариев, никаких выводов вслух.

Пока она говорила, за окном постепенно светлело. Серое утро становилось чуть светлее, чётче. Во дворе хлопнула дверь, кто-то вышел, завёл машину. Город начинал день.

Когда Настя закончила, Матвей некоторое время молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Есть с чем поработать.

Он встал, прошёлся по кухне, взял куртку со спинки стула.

— Я заеду вечером, — сказал уже у выхода. — Постарайся отдохнуть. И никуда не выходи.

— Постараюсь, — отозвалась она без особого энтузиазма.

— В холодильнике есть еда, — добавил он. — Если что, мой телефон у тебя есть.

Дверь закрылась тихо.

Допив чай, Настя ещё какое-то время сидела за столом, бездумно глядя в окно. Во дворе почти ничего не происходило: несколько машин стояли неровными рядами, мокрая плитка поблёскивала в сером утреннем свете, где-то наверху хлопнула дверь — коротко, буднично. Петербург просыпался медленно, без суеты, словно не видел смысла торопиться. Этот обычный, ничем не примечательный вид почему-то действовал успокаивающе..

Она встала, отнесла кружку в раковину и пошла в ванную. Включила горячую воду и почти сразу встала под душ, не регулируя температуру — просто хотелось тепла. Вода смывала всё разом: усталость, чужие запахи, липкий страх, остатки адреналина. Мысли путались. Оставалось только тело — тяжёлое, уставшее, наконец-то переставшее держаться из последних сил.

Уже вытираясь, она почувствовала, как накрывает слабость — та самая, которая приходит уже после, когда всё важное сделано. Настя накинула халат, найденный в ванной. По-отельному нейтральный, ничей. Она накинула его на плечи, утонула в нём — слишком длинный, слишком широкий, с рукавами, закрывающими кисти. И вдруг остро почувствовала себя маленькой и беспомощной.

В спальню она вернулась тихо. Глеб спал. По-настоящему спал — раскинувшись, без напряжения. Дыхание было ровным, спокойным. Настя подошла ближе, проверила его состояние — автоматически, почти не задумываясь. Пульс, дыхание, температура. Это успокаивало.

Она села на край кровати — осторожно, почти неслышно, чтобы не потревожить. Матрас слегка прогнулся, Глеб не пошевелился. Настя сложила руки на коленях и на несколько секунд просто замерла, прислушиваясь к его дыханию и к собственному телу, которое наконец-то начало сдавать позиции.

В голове, будто без её участия, всплывали обрывки прошлого. Не цельные воспоминания, скорее отдельные кадры: школьный коридор с облупленными стенами, двор с перекошенными качелями, чей-то смех. Проделки усталого мозга. Настя это понимала и не пыталась остановить поток.

Она даже не легла. Просто притулилась сбоку, оставив между ними расстояние. Халат сбился, край одеяла оказался холодным, но сил что-то поправлять уже не было.

Сон накрыл её быстро и неожиданно. Без мыслей, без тревоги, без сновидений.

Настя проснулась от тихого звука, не резкого, не тревожного. Скорее от ощущения, что в комнате кто-то шевельнулся. Сон ещё держал её плотным, тёплым коконом, и несколько секунд она просто лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к чужому дыханию рядом. Оно было ровным, глубоким, с едва заметными паузами — знакомым, успокаивающим.

Где-то вдалеке, за пределами комнаты, глухо хлопнула дверь во дворе. Потом проехала машина. Петербург, как всегда, жил своей жизнью, не особенно интересуясь тем, кто и в каком состоянии проснулся в одном из его домов.

Настя осторожно приподнялась на локте. Свет в комнате был уже другим — не утренним и не ночным, а тем самым петербургским предвечерним, серо-золотым, когда день ещё не сдал позиции, но уже ясно, что он проигрывает. Сквозь окно тянуло ровным, спокойным светом, фасады напротив выглядели плоскими, почти графичными.

Глеб лежал на спине, закинув одну руку за голову. Глаза были открыты. Он смотрел в потолок с тем особым выражением лица, по которому сразу понятно: человек не просто проснулся, а уже успел немного подумать о жизни и теперь не уверен, стоило ли.

— Доброе… — он запнулся, медленно повернув голову в её сторону. — Что-то. Утро? Вечер? Следующая эпоха?

Голос был хрипловатый, но вполне бодрый для человека, которого меньше суток назад подстрелили.

— Смотря у кого, — Настя машинально посмотрела на часы и тихо присвистнула. — Поздравляю. Мы официально проспали почти весь день.

— Я знал, что со мной опасно спать, — пробормотал он. — Вечно выпадаю из графика.

Она склонилась ближе, привычно включая рабочий режим. Проверила повязку — сухо. Коснулась запястья, считая пульс. Провела ладонью по лбу. Всё было спокойно. Не идеально, но именно так, как и должно быть.

— Как ощущения? — спросила она, не поднимая глаз.

— Как у ёжика с дырочкой в правом боку, — честно ответил он. — Лежу и посвистываю.

— Уже прогресс, — хмыкнула Настя. — Обезбол пока держит, но без геройства. Максимум на сегодня — дойти до кухни и обратно. И то с перерывами.

— Жестоко, — он закрыл глаза и вздохнул. — А я-то рассчитывал на подвиг. Минимум — спасти мир. Максимум — сходить за кофе в Пекарню-85.

— Подвиг и кофе отменяются, — сухо сказала она. — Будет суп. И, возможно, ещё один сон.

— Ты умеешь убивать мечты, — заметил он, приоткрыв один глаз. — Хладнокровно.

Она улыбнулась краем губ, но ничего не ответила. В этот момент за дверью послышались шаги — негромкие, уверенные. Матвей, судя по всему, уже вернулся и не стал их будить.

— Не торопись… — сказал он тише, чуть повернув голову и скосив взгляд туда, где халат предательски разошёлся на груди, почти не скрывая того, что и так просилось быть замеченным. — Очень красиво лежишь.

Настя почувствовала это раньше, чем поняла: прохладный воздух на коже, слишком свободную ткань, отсутствие привычной защиты. И — его взгляд. Не нахальный, не жадный, а внимательный, тёплый, слишком живой для человека с простреленным боком.

— Скажи, — продолжил он уже почти невозмутимо, будто обсуждал погоду, — это нормально, что я чувствую себя… — он задумался, подбирая слово, — …слегка побитым, но в целом вполне вменяемым? И, что особенно тревожно, даже готовым к половым подвигам. Теоретически. Очень теоретически.

— Абсолютно, — ответила Настя, стараясь не улыбаться и не выдать, как это на неё действует. — Это называется «повезло». Не вздумай к этому привыкать.

— Жаль, — он усмехнулся, не отводя взгляда. — Я бы мог сделать из этого образ жизни.

Она поднялась, медленно поправляя халат, который окончательно сбился и оголил всё, что не стоило. Ткань скользнула по коже, и Настя вдруг остро осознала, что под ним — ничего. Нижнее бельё висело на сушилке в ванной, бесполезное и недосягаемо далёкое.