Она скользнула взглядом по гостиной и почувствовала, как что-то внутри сжалось, будто в желудке вдруг образовался тяжёлый ком. Ей казалось, что здесь не просто искали что-то ценное, а словно хотели уничтожить саму память о прежней жизни.

Шикарная мебель выглядела так, будто через неё прошёл ураган. Огромный, некогда элегантный диван, на котором они столько раз валялись, засыпая перед телевизором, теперь был разодран в клочья, его внутренности торчали наружу, словно вспоротый живот раненого зверя. Подушки валялись на полу, разметанные, грязные. По тёмному паркету тянулись неясные полосы, будто здесь кого-то волокли.

Настя инстинктивно перевела взгляд на ковёр.

И застыла.

Бурые, засохшие пятна в центре комнаты.

Она понимала, что именно здесь избивали Виктора Васильевича до полусмерти. Но видеть это… Видеть это воочию было совершенно другим. Это делало всё реальным. Больным, осязаемым. Как удар в грудь, от которого перехватывает дыхание.

Она выдохнула, чтобы не позволить себе сломаться, но взгляд снова и снова возвращался к этим пятнам.

Глеб стоял рядом. Безмолвно. Почти неподвижно. Почти спокойно.

Почти.

Но Настя знала. Она знала, что внутри него бушует ярость. Она знала, что за этой неподвижностью скрывается желание разорвать тех, кто сделал это, на части. Его плечи были напряжены, дыхание чуть сбивалось, губы сжаты в тонкую линию.

— Глеб… — тихо позвала она.

Он не ответил. Только сдвинулся с места, шагнул дальше в комнату, присел на корточки и медленно провёл пальцами по полу рядом с пятнами.

Его пальцы дрогнули.

Всего на долю секунды.

Затем он резко сжал кулак, медленно выдохнул и поднялся.

— Всё ценное вынесли, — хрипло произнёс он, проходя вглубь квартиры.

Настя двинулась за ним. Книжные полки, когда-то забитые до отказа редкими изданиями, теперь зияли пустотой. Картины исчезли. Антикварные часы, висевшие на стене — сняты. Исчезли все документы, все фотографии, всё, что могло хоть как-то напоминать о том, что здесь когда-то жили эти замечательные люди.

Какая-то тварь даже вырвала страницы из книг.

Настя медленно опустилась на корточки, подняла одну из них. Книга была старая, с тёмной, потрёпанной обложкой, её уголки истёрлись от времени и прикосновений. Она пахла пылью, кожей и чем-то ещё — чем-то металлическим, чем-то тягучим, прилипшим к страницам. Настя перевернула её в руках и заметила: на бумаге проступали тёмные пятна. Они въелись в волокна, оставляя неровные, размытые следы, как будто кто-то хватал книгу окровавленными пальцами.

Горло перехватило, холод пробежался по спине.

— Глеб, — её голос прозвучал глухо, словно она говорила сквозь набухший в горле ком. Она протянула ему книгу. — Смотри… Возможно, здесь есть отпечатки? Хотя… наверное, они были в перчатках…

Глеб взял её из её рук, но прежде чем раскрыть, провёл пальцами по тёмному пятну на обложке, словно изучая текстуру. Его движения были медленными, сдержанными, но слишком чёткими, слишком напряжёнными. Настя знала: его мысли уже далеко. Он не просто смотрел на книгу — он видел картину того, что здесь произошло.

— Они заплатят за это, — негромко сказал он, перелистывая страницы.

Настя прикусила губу. Она знала этот тон. Этот ровный, холодный голос, в котором не было ни эмоций, ни сомнений. Глеб не угрожал. Он просто констатировал факт.

Она видела, как дрогнули его плечи, как зажалась линия челюсти, как даже воздух вокруг него стал будто натянутым, наполненным безмолвной яростью. Глеб был слишком спокоен. И этот спокойный Глеб пугал её гораздо больше, чем если бы он кричал, бил по стене, швырял вещи.

Настя медленно поднялась, её рука сама собой легла ему на плечо, сжимая крепко, но мягко.

— Глеб, — её голос был тихим, но в нём звучала твёрдость. — Ты справишься. Ты найдёшь их. А твой отец поправится.

Он не ответил сразу. Только глубоко вдохнул, словно вбирая в себя этот момент, словно сдерживая то, что рвалось наружу, а затем внезапно развернулся и притянул её к себе.

Настя ахнула от неожиданности.

Его руки крепко обвили её талию, сжимая так, будто он боялся, что если ослабит хватку, то снова останется один на один со своей яростью.

Она почувствовала, как его подбородок опустился ей на макушку, как горячий выдох проскользнул по её волосам. Его сердце билось быстро, резко, но он не отпускал. Он просто стоял, прижимая её к себе, словно черпая силы из её близости.

Она не двигалась. Просто стояла, позволяя ему зацепиться за эту минуту спокойствия.

— Скоро всё решится, — тихо сказал он, его голос был низким, спокойным, почти ласковым.

И от этого спокойствия у неё по коже пробежали мурашки.

— Я уже расставил капкан, — продолжил он. — И невредимыми они не уйдут.

Её пальцы сами собой сжались в ткань его рубашки.

Настя не ответила.

Потому что в этом голосе была та самая ледяная уверенность, от которой её пробрало до костей.

И потому что внутри неё, там, где давно не должно было быть места слабости, теплилось страшное, запретное чувство — облегчение.

Она не знала, что её больше пугало: его решимость…

Или её собственное желание верить, что всё действительно закончится именно так.

*А.С. Пушкин — Зимнее утро

Глеб сдал квартиру клининговому агентству, коротко, но чётко обозначив пару важных моментов по восстановлению и "реставрации" папиного жилища. Он не стал задерживаться, не пожелал наблюдать за процессом, не хотел снова разглядывать разорванные книги, выброшенные на пол воспоминания, засохшие бурые пятна на паркете. Всё, что он мог сейчас сделать — оставить это дело профессионалам, дать им возможность вычистить физическую грязь, пока он будет заниматься той, что залегла гораздо глубже, в самой сути этого кошмара.

Отвезти Настю домой было логичным финалом их утреннего рейда по его прошлому. Она тоже выглядела вымотанной, но, как всегда, старалась не показывать этого. Только чуть напряжённее, чем обычно, держалась за ремень безопасности, только смотрела в окно слишком сосредоточенно, будто считая прохожих.

По пути они почти не разговаривали. Настя погрузилась в свои мысли, он — в свои. Она, скорее всего, прокручивала в голове увиденное, анализировала его состояние, искала способы разрядить его внутреннюю злость. Глеб же, даже оставшись один на один со своими эмоциями, чувствовал себя странно собранным. Он мог бы сказать, что был спокоен, но это было бы ложью. Скорее, он достиг той точки кипения, когда больше не бурлит, не выплёскивается через край — а просто ждёт, когда крышка сорвётся окончательно.

Настя будто понимала это лучше, чем он сам. Возможно, поэтому просто молча вышла из машины, не сказав ничего, когда он остановился у её парадной. Она не предложила ему остаться, не спросила, как он себя чувствует. Они оба знали, что слова здесь бессмысленны.

— Не скучай без меня, — бросил он напоследок, и на его губах мелькнула тень усмешки.

Настя только закатила глаза и махнула рукой, как будто отгоняя назойливую муху. Затем она исчезла за массивной дверью, и Глеб снова остался один.

Когда он ехал по Петербургу, цепляясь взглядом за знакомые, неизменные детали города, его вдруг охватило странное ощущение. Эти виды, отпечатавшиеся в его сознании ещё с детства, вдруг начали действовать на него умиротворяюще. Даже в этом состоянии, когда он жаждал мести, когда в груди жил гнев, он всё равно чувствовал этот город как что-то своё, неизменное.

Как странно.

Он не чувствовал особой привязанности к Петербургу, заменяя его другими картинками — шумными мегаполисами, сверкающими небоскрёбами, равнодушными улицами, по которым он мог идти, не встречая знакомых лиц. Там он был просто частью безликой толпы, ещё одним человеком в бесконечном потоке, которого никто не знал и не ждал.