— Ты же знаешь, что я альтруист, — Глеб ухмыльнулся, вручив ей кружку. — Кстати, это тебе, потому что я добрый и заботливый.

Настя с подозрением приняла кружку, грея о неё ладони.

— Ты что-то хочешь.

— Да, но сперва поешь.

— Господи, — она уставилась на тарелку с омлетом и тостами, от которых доносился очень даже аппетитный запах. — Ты даже приготовил завтрак?

— Конечно, — Глеб с довольным видом всунул ей в руку вилку. — Я считаю, что забота о ближних — основа хорошего воспитания.

Настя сощурилась, подозрительно осматривая его.

— Глеб, когда ты заботлив — это либо подозрительно, либо опасно. Что тебе нужно?

— Просто небольшая помощь, — он улыбнулся. — Мне надо съездить в квартиру отца, и я подумал, что твоё общество сделает этот процесс куда приятнее.

Настя нахмурилась.

— Разве там ещё что-то осталось?

— Ну, там уже вставили разбитое окно, поменяли дверь, следователи провели все необходимые процедуры, и теперь квартиру можно приводить в порядок. Я хочу ещё раз её осмотреть. И мне нужно мнение умного человека. Четыре глаза лучше двух.

Она недоверчиво отставила кружку на тумбочку.

— Ты хочешь, чтобы я занималась уборкой?

— О нет, моя спасительница, — он поднял руки, изображая невинность. — Я берегу тебя для более важных дел.

— Господи, какой же ты…

— Очаровательный? — подсказал он.

— …наглый, — закончила она.

— Я не наглый, я практичный, — возразил он с самодовольной улыбкой. — Я уже договорился с клининговым агентством. Они приедут сегодня и сделают максимально возможную уборку. Но перед этим я хочу сам всё осмотреть. Вдруг мы найдём что-то важное, что могло ускользнуть от внимания следователей.

Настя пристально посмотрела на него.

— То есть ты хочешь, чтобы я потратила свой законный выходной, помогая тебе рыться в развороченной квартире?

— А у тебя были более грандиозные планы? — Глеб картинно изогнул бровь. — Лежать весь день в кровати, размышляя о бренности бытия?

— Например.

— Но это скучно, а со мной весело.

Она скрестила руки на груди, продолжая сверлить его взглядом.

— Я всё равно сомневаюсь.

— А ты хотя бы попробуй, — он подмигнул. — Обещаю, скучно не будет.

Они ещё немного поспорили, поёрничали, перекинулись парой подколок, но в глубине души Настя уже знала: она согласится. Как всегда. Неохотно, с ворчанием, с поджатыми губами и недовольными вздохами, но согласится. Потому что, чёрт возьми, это же Глеб. Потому что она могла сколько угодно делать вид, что ей всё равно, что она раздражена, что он её бесит, но в итоге она всегда оказывалась на его стороне.

Они ехали в машине Глеба через утренний Петербург, который сегодня вдруг решил быть солнечным и приветливым. Как будто сам город, обычно погружённый в свой меланхоличный, серо-дождливый уют, решил дать им передышку. Небо было удивительно чистым, с редкими, лёгкими облаками, будто вымытым ночным дождём, и город сиял в этом свете, отражаясь в стёклах домов, в невесомых бликах на мостовой, в ленивой ряби воды, бегущей вдоль Воскресенской набережной. Петербург, этот вечный мастер контрастов, нацепил маску весеннего тепла, будто забыв, что ещё вчера здесь было холодно, промозгло и серо.

Настя смотрела в окно, позволяла глазам скользить по улицам, по старым фасадам зданий, по спешащим прохожим, ловящим первые лучи солнца, а внутри неё разрасталась странная, беспокойная пустота. Это утро казалось слишком лёгким, слишком хорошим для того, что их ожидало впереди. Словно оно пыталось обмануть, создать иллюзию безмятежности. Но она не могла обмануться.

Их путь лежал не просто в квартиру. Они ехали в прошлое. В воспоминания, которые она так долго пыталась запереть за толстыми дверями рационального сознания.

Дом отца Глеба.

Огромная трёхкомнатная квартира с высоченными потолками, лепниной и тяжёлыми шторами, с широкими подоконниками, на которых они когда-то сидели, болтая ногами, бесконечно обсуждая всё на свете — от глупых сплетен одноклассников до серьёзных жизненных планов, которые тогда казались такими очевидными и простыми. Именно там они смеялись до слёз, валяясь на огромном кожаном диване в гостиной, доедая заказанную ночью пиццу. Именно там, в тени полуприкрытых штор, в мягком свете старинных бра, Глеб впервые поцеловал её.

Она помнила этот момент до мельчайших деталей.

Как он смотрел на неё, лениво, чуть насмешливо, но в глазах таилась та самая искра, от которой у неё подкосились ноги. Как он медленно наклонился, не спрашивая, не уточняя, просто взял и сделал это. И как всё внутри неё дрогнуло, как её сердце забилось так, будто стремилось вырваться из клетки ребер. Это был её первый настоящий поцелуй. Первый, осмысленный, не случайный, не неловкий, а завораживающий, окутанный тёплой тишиной старой квартиры и лёгким ароматом кофе и дорогого табака, которым всегда пах дом Виктора Васильевича.

Настя резко сжала пальцы, будто пытаясь физически перехватить поток воспоминаний, который нахлынул слишком внезапно, слишком ярко. Нет. Не сейчас. Она врач, серьёзный, взрослый человек, а не шестнадцатилетняя девчонка, у которой сердце выпрыгивает из груди от одного взгляда. Ей не место в этих воспоминаниях. Сейчас важно другое.

Глеб вёл машину расслабленно, одной рукой, но она знала, что даже в этом его мнимом спокойствии таится внимательность, привычка контролировать всё вокруг. Он смотрел на дорогу, но чувствовал её, чувствовал её тишину, её затянувшееся молчание.

— Ты в порядке? — вдруг спросил он, не отрывая глаз от дороги.

Голос его был низким, спокойным, но в нём скользнула нотка едва уловимой заботы. Она всегда умела различать оттенки в его голосе. Когда он насмехался, когда был доволен, когда злился или когда пытался что-то скрыть. И сейчас в его тоне было именно это — попытка спрятать тревогу под нарочитой лёгкостью.

Настя одёрнула себя, выпрямилась, сцепила пальцы на коленях.

— Конечно. Просто странно возвращаться.

Глеб слегка кивнул, но больше ничего не сказал. Он никогда не был из тех, кто расспрашивает. Он и так всё понимал.

Машина плавно въехала на знакомый им с детства двор. В груди всё сильнее разливалось чувство тревожного ожидания. Настя посмотрела на серый фасад дома, на те самые окна, за которыми когда-то было столько света, жизни, уюта.

Когда они вошли в квартиру, первой пришла мысль, что у её детства теперь нет дома.

Настя замерла на пороге, сжав ладони в кулаки. Перед ней была не просто разгромленная квартира — перед ней были руины, со следами чужой злобы, хаоса и боли, в которые превратили когда-то родное пространство. Этот дом, эта квартира, стены, что хранили их юность, весёлые споры, детские тайны и надежды, теперь выглядели безжизненными. Всё, что казалось неизменным, всё, что должно было оставаться неподвластным времени, исчезло, превратилось в пустую оболочку.

Где-то на задворках сознания всплыли воспоминания: Виктор Васильевич, сидящий в кресле, его добродушный хрипловатый смех, негромкое позвякивание чашечки с чаем, бесконечные разговоры, в которых Глеб всегда старался доказать свою правоту, иронично поддевая отца, а она, Настя, сидела рядом и впитывала каждое слово, восхищённая их умением спорить и оставаться близкими.

Теперь в этой комнате был только холод. Только пустота.

Она сделала несколько шагов внутрь, словно ступала по льду. Ей казалось, что в этом пространстве нельзя громко дышать, нельзя торопиться. Полумрак, застывший в воздухе, казался вязким, удушающим, заполняющим каждую щель. Квартира больше не пахла кофе, книгами, древесными нотками старой мебели. Теперь здесь пахло застоем, пылью и чем-то ещё — чем-то металлическим, едва уловимым, но пронзающим до глубины.

Глеб шагнул следом, его присутствие ощущалось физически, как напряжённый сгусток эмоций, не нашедший выхода. Он молчал. Слишком спокойно, слишком бесстрастно, но это молчание было обманчивым. Настя знала его слишком хорошо, чтобы не видеть, как до боли сжаты его кулаки, как побелели суставы, как жилка на шее выдаёт бешеный пульс, никак не совпадающий с его внешним спокойствием.