Она всхлипнула и отвернулась.

— Не твоё дело.

— Моё.

Она бросила на него злобный взгляд.

— Почему?

— Потому что ты красивая.

Настя перестала плакать.

— Что?

— Красивая, — повторил он спокойно. — И вообще, не реви. Если будешь реветь, я с тобой дружить не буду.

Настя даже рот открыла от такого заявления.

— А ты вообще кто?

Он гордо выпрямился.

— Глеб Князев.

Он протянул ей руку.

Она недоверчиво посмотрела на него, но вложила свою ладошку в его.

— Настя.

— Будем дружить, — уверенно сказал он.

В общем, Настя не знала, когда именно поняла, что любит Глеба. Ей казалось, что это чувство было с ней всегда — не как вспышка, не как осознание, а как что-то неразрывно вплетённое в ткань её жизни, существовавшее с самого детства. Они были слишком близки, слишком естественны друг для друга, друзья не разлей вода. Он был её постоянной величиной, её точкой опоры, тем, с кем всегда было легко и просто — будто дышать.

И, конечно, ничего удивительного в том, что их первые интимные эксперименты тоже произошли друг с другом. Они никогда не говорили об этом серьёзно, не строили иллюзий, не устраивали сцен. Для Глеба это было ещё одним приключением — таким же, как любая другая его авантюра. Он шагнул в мир взрослых отношений с той же лёгкостью и азартом, с которыми раньше влезал в драки на улицах, спасал котят, прыгал с моста в воду на спор или гонял на велике наперегонки с машинами.

Для него это было интересно. Просто интересно.

А для неё?

Настя выросла в хаосе, в атмосфере, где любовь казалась чем-то уродливым, чем-то, что происходит в нетрезвом угаре и заканчивается криками, плачем и хлопаньем дверей. Пьющая мать с бесконечной чередой временных партнёров, люди, которым нельзя было доверять, разговоры, которые ребёнок не должен был слышать, сцены, которые нельзя было видеть… Она никогда не мечтала о романтике, не строила розовых грёз о любви, как другие девочки, не фантазировала о принцах.

Она видела слишком много и от всего этого чувствовала лишь отвращение и страх.

И если бы не Глеб, если бы не его лёгкость, не его естественная уверенность, не его беззаботное отношение ко всему, что происходило между ними, — она, возможно, вообще бы не решилась переступить эту черту.

С ним было не страшно.

С ним было так же легко, как и во всём остальном.

Глеб всегда был ведущим. Всегда. Он изучал её тело с той же увлечённостью, с какой изучал новые языки, физику, искусство, людей. Он заботился о ней, думал о её комфорте, о том, чтобы ей было приятно, чтобы она не боялась. Он не спешил, не давил, не требовал — он просто пробовал, исследовал, открывал. И всё это было так естественно, так правильно, так органично, что Настя позволяла себе расслабиться, позволяла себе быть рядом, быть с ним, идти за ним.

Но в то же время она всегда знала: для него это несерьёзно.

Просто ещё один приятный опыт. Просто ещё одна граница, которую он перешагнул легко, без лишних вопросов, без сложностей.

Просто ещё один полезный функционал его лучшего друга.

Тогда её это не задевало. Она не ждала романтики, не ждала признаний, не ждала, что Глеб будет относиться к ней как-то иначе. Но теперь, спустя годы, она задавалась вопросом: а что это было для неё?

Да, он был самым близким человеком в её жизни.

Да, с ним она была готова на всё.

Да, она ловила каждый его взгляд, каждый жест, впитывала его, запоминая до мельчайших деталей.

И ей было достаточно просто осознания того, что ему хорошо рядом с ней.

Когда он уехал, это ощущение ушло вместе с ним.

Она долго не могла воспринимать других мужчин всерьёз. Они были какими-то… не такими. Ощущались как что-то чужеродное, что-то неправильное, что-то, чего она не хотела впускать в свою жизнь.

В какой-то момент она поняла, что если так будет продолжаться, то она просто навсегда останется одна. И тогда появился человек, который изменил её взгляд на вещи.

Люся. Студентка-психолог, нарабатывающая часы практики, предлагающая свои услуги за символическую плату — одну шоколадку за сеанс. Настя пошла к ней из любопытства, просто чтобы помочь бедняжке набрать клиентов. А в итоге помогла самой себе.

Люся оказалась удивительно проницательной. Спокойной, терпеливой, с бездонными глазами, в которых не было ни осуждения, ни жалости, ни попытки навязать своё мнение. Она не говорила Насте, что делать. Она просто задавала вопросы.

И, отвечая на эти вопросы, Настя постепенно начала разбираться в себе.

Шли годы.

Прошло пять с половиной лет с тех пор, как Глеб улетел в Америку, и Настя впервые решилась пойти на свидание.

Потом были другие свидания.

Потом появился Игорёк. Он был хорошим. Спокойным, надёжным, с добрыми глазами, с приятным голосом, с умением слушать. И он старался делать всё, чтобы ей было комфортно. Но он не был Глебом.

И Настя этого не осознавала, пока не оказалось, что она не может строить с ним настоящую жизнь.

Оставаться на ночь — да.

Быть в отношениях — да.

Но жить с кем-то, строить совместный быт, впускать кого-то в свою реальность настолько глубоко — нет. Может быть, поэтому их отношения с Игорем и расстроились.

Она думала, что вылечилась. Что вырвалась из этого порочного круга. Что Глеб остался в прошлом.

Но теперь, стоя у окна, глядя на знакомые до боли питерские улицы, на снег, что падал с неба, но так и не оседал, мгновенно превращаясь в воду, Настя поняла:

Прошли годы.

Она изменилась.

Он изменился.

Но её чувства — нет.

И сегодня вечером, глядя в тёмное небо, она подумала, что, похоже, пора снова записаться на приём к Люсе.

Вернее, к Людмиле Валерьевне Казанцевой, востребованному психотерапевту Санкт-Петербурга, к которой теперь даже за шоколадку из Дубая не попадёшь.

Утро началось с того, что Глеб бесцеремонно ворвался в её зыбкое, прерывистое состояние между сном и бодрствованием, нарушив и без того скудные часы её покоя. Настя почти не спала. Она ворочалась, думала, разбирала в голове воспоминания, прокручивала недавние события снова и снова, словно пыталась найти в них смысл, логику, объяснение. Но не находила. Только горьковатое, острое ощущение неизбежности, которое поселилось где-то в области груди и не собиралось уходить.

И вот теперь, когда наконец-то удалось провалиться в сон, пусть неглубокий, но хоть немного спасительный, в её уютное, тёплое коконное состояние ворвался Глеб.

— Подъём, красавица, проснись, — его голос был таким бодрым и довольным, что ей захотелось зашвырнуть в него подушку. Или что-то потяжелее. — Открой сомкнуты негой взоры навстречу северной Авроры, звездою севера явись!*

Настя застонала и натянула одеяло на голову.

— Уходи.

— Ну же, не будь таким ежом по утрам, — не унимался он. — Завтрак остывает.

— Ты серьёзно? — раздался её глухой голос из-под одеяла. — Я собиралась спать. Выходной. Мой. Заслуженный.

— Я очень серьёзно, — он без капли смущения уселся на край её кровати и бесцеремонно потянул одеяло вниз, обнажая её недовольное лицо. — Завтракать надо, иначе как ты наберёшься сил для новых подвигов?

— Глеб, ты невыносим.

— Это делает меня неотразимым, не правда ли?

Настя простонала и перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку. Сколько она его знает, столько и удивляется его врождённому таланту нагло вторгаться в чужое пространство с такой естественной лёгкостью, будто он здесь родился. Она могла сколько угодно называть его наглецом, возмущаться, закатывать глаза, но он всё равно продолжал действовать по-своему. И, что самое раздражающее — всегда так, что в конечном итоге она почему-то шла у него на поводу.

— Ну, давай, вставай, — он легко похлопал её по спине. — Я даже кофе сделал.

Настя нехотя приоткрыла один глаз.

— Настоящий или растворимый?

— А ты как думаешь?

— То есть дрянной, — она закатила глаза, но всё же нехотя приподнялась и села, потянувшись. — И ты даже не даёшь мне выбора?