Тогда Настя хорошо умела быть незаметной. Школьная форма всегда чистая, хотя стиралась до истончённой ткани. Кроссовки, которые давно потеряли форму и промокали насквозь в первой же луже. Её старенькая куртка казалась ещё более поношенной, когда она стояла рядом с Глебом, который каждую осень появлялся в новом пальто.

Он никогда не делал вид, что не замечает её бедности.

Никогда не спрашивал:«Почему ты ходишь в одних и тех же джинсах?» или«Почему не покупаешь нормальный телефон?»

Но и жалости не было.

Вместо этого он мог серьёзно сказать что-то вроде:

— Ты ж понимаешь, что через пять лет мы будем богаты?

— Мы? — усмехалась Настя, хотя внутри каждый раз что-то взрывалось от его уверенности.

— Конечно. Ты ведь меня не бросишь, когда я стану миллиардером?

— Скорее ты меня.

— Не смеши. Кто ещё будет вытаскивать меня из дерьма?

И он правда вечно вляпывался. Каждый раз. Каждый чёртов раз. Друг, за которым приходилось бегать и оттаскивать от очередной пропасти. Глеб был человеком-катастрофой. Он не умел жить спокойно. Любая история, в которую можно было ввязаться, становилась его новым вызовом.

— Слушайте, а если мы… — и дальше начиналось что-то абсолютно безумное.

То заброшенный особняк, в который они полезли среди ночи и реально думали, что просто посмотрят и уйдут. Конечно. Пока Полина не провалилась в погреб, Сашка не начал паниковать, а Глеб с Настей не вытащили всех на улицу.

— Глеб, это была гениальная идея, серьёзно.

— Ну а что, в фильмах так делают!

То спор, что он сможет переплыть канал.

— Глеб, там холодная вода!

— Да ладно вам, не такая уж и… БЛЯДЬ, ЛЁД!

То розыгрыши, которые заканчивались вызовом родителей в школу.

Они были бандой. Настя. Полина. Сашка. Глеб. Четыре разных человека, четыре разных темперамента, но вместе они становились чем-то большим. Чем-то неразрушимым. Они убегали от охранников на стройке. Сидели на крыше после выпускного, глядя, как ночной Питер погружается в туман. Мечтали.

— Кем станешь, когда вырастешь? — шутливо спрашивала Настя.

— Ну, либо программистом, либо пиратом, — отвечал Глеб уверенно.

— А если выберешь пиратство, то мне что делать?

— Ты будешь моим корабельным врачом, логично же.

Она смеялась. Тогда ещё казалось, что у них вся жизнь впереди.

Что они всегда будут вместе.

Виктор Васильевич. Имя, которое долгое время не всплывало в её памяти, теперь вспыхнуло ярко, ослепительно, больно. Она помнила его.

Высокий, подтянутый, с той неизменной осанкой человека, привыкшего держаться с достоинством. Строгий, но не жестокий. В его голосе никогда не было раздражения, он редко говорил громко, но его слушали. Он был человеком, о котором говорили с уважением. И уважали его не за деньги, не за связи, не за громкий голос. За характер. За умение держать слово. За то, что никогда не позволял себе слабости, но и чужую силу признавал без зависти.

В школьные годы они с Глебом часто собирались за массивным дубовым столом на их уютной, всегда тёплой кухне, где аромат свежеиспечённого хлеба смешивался с терпким запахом чая, а за окнами шумел дождливый Петербург. Настя любила эти моменты. Любила за то, что здесь никто не смотрел на неё с жалостью. За то, что здесь никогда не говорили о деньгах, о проблемах, о нехватке чего-то. Просто ставили перед ней тарелку и говорили:

— Ешь, девочка. Тебе расти надо.

И она ела. Без стыда и без чувства вины. Без страха, что если возьмёт второй кусок пирога, кому-то другому не хватит.

После ужина они садились за уроки. Ну, как садились. Настя садилась. Глеб устраивался напротив, закидывал руки за голову, делал вдох и начинал болтать.

— Слушай, а если мы…

Дальше могло быть что угодно.

— Сбежим в Амстердам?

— Создадим бизнес по продаже мороженой корюшки в Тюмени?

— Будем грабить банки и тратить деньги на благотворительность?

Настя сжимала ручку, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Но это было невозможно.

Глеб рисовал на её тетрадках, бросал в неё карандаши, проверяя реакцию.

— Ты вообще когда-нибудь заткнёшься?

И вдруг раздавался приглушённый, размеренный голос:

— Ты же понимаешь, что он тебя на край света за собой потащит?

Настя улыбалась, оборачивалась и видела в дверях Виктора Васильевича. Высокий, подтянутый, с чашкой чая в руке. Он не вмешивался в их разговоры. Но иногда говорил что-то важное.

— Понимаю.

Он хмыкал и делал глоток.

— Тогда надеюсь, что у него хватит ума это ценить.

Ей хотелось бы вернуться в тот момент и сказать ему: нет, не хватит.

А теперь Виктор Васильевич лежит в реанимации после нападения. Она не могла в это поверить. Этот человек не был жертвой. Он был крепким, умным, уверенным в себе. Как его вообще можно было сломать?

Настя провела пальцами по лбу, пытаясь собраться с мыслями. Она ненавидела такие моменты, когда медицина, к которой она привыкла, становилась бесполезной. Когда приходилось решать не как врач, а как человек.

Нужно было отвлечься.

Она знала, что, если с головой уйдёт в привычную рутину — историю болезни, лекарства, анализы, предоперационные заключения — больничный коридор снова станет для неё просто местом работы. Но судьба распорядилась иначе.

Она только успела отойти от поста медсестёр, как её настиг раздражающий фактор.

Голос, от которого хотелось сжаться, убрать руки за спину, как делали новенькие интерны, и исчезнуть в первой же открытой двери.

— Настенька, моя дорогая.

Приторный, растянутый, с таким оттенком, будто произносивший его человек владеет этим миром. Настя на автомате подавила гримасу и только медленно выдохнула. Поздняков. Главврач. 57 лет. Гениальный хирург.

Это была единственная вещь, в которой никто не смел с ним спорить.

Но человек — отвратительный. Он не просто интересовался ею. Он считал, что почему-то имеет на неё право. С тех самых пор, как она пришла работать в больницу, его внимание стало её проклятием. Поздняков никогда не делал прямых шагов, не говорил слов, за которые можно было бы официально подать жалобу. Но он играл на грани. Слишком внимательный взгляд, слишком мягкий голос, слишком долгие паузы. Он был таким человеком, который мог смотреть на тебя, пока ты не почувствуешь, что он раздевает тебя глазами. Он был таким человеком, который мог сказать что-то вежливое, но от этого становилось тошно. И он не привык к отказам.

— Я слышал, что у тебя тяжёлый день.

Он сделал шаг ближе, Настя сдержала порыв и не отступила.

— Может, зайдёшь ко мне после смены?

Голос тёк сладким сиропом, растекался липким, нестерпимым чувством его уверенности в себе.

— Обсудим новые перспективы для тебя.

Настя вдохнула через нос. Вот оно. Как всегда. Мягко, с улыбкой, но так, что невозможно ошибиться в его намерениях. Как будто это просто вопрос времени — когда она сдастся. Когда перестанет сопротивляться. Когда поймёт, что лучше не злить главврача. Она видела это раньше. Как другие сдавались. Как делали вид, что им не противно. Как научились улыбаться, потому что знали — так будет легче. Но она не собиралась быть одной из них.

Настя скрестила руки, чуть наклонив голову, и сделала невинное лицо. Она научилась отшивать его с улыбкой. Только это работало.

— К сожалению, Степан Петрович, у меня другие планы.

Она даже слегка пожала плечами, как будто ей жаль, что она не может воспользоваться таким великолепным предложением.

— Знаете, постельный режим, гречка и крепкий сон.

Она улыбнулась. Поздняков прищурился. Он ненавидел, когда его разводили и знал, что она издевается. Но пока не мог ничего сказать.

— Постельный режим?

Голос его стал чуть ниже.

— Как интересно.

Настя держала паузу, а потом легко ответила:

— Знаете, сейчас такие времена — забота о здоровье важнее, чем новые перспективы.