На кухне снова повисла тишина. За окном кто-то громко рассмеялся, потом хлопнула дверца машины. Жизнь шла своим чередом.

— Значит, — сказал Глеб тихо, — он решил, что проще убрать меня, чем рисковать.

— Проще и быстрее, — подтвердил Матвей. — Он не стратег. Он привык решать проблемы силой. Особенно когда чувствует, что почва уходит из-под ног.

Настя медленно поставила кружку на стол. Сердце билось неровно.

— И что дальше? — спросила она.

Матвей посмотрел на неё, потом на Глеба.

— Дальше — мы делаем ровно наоборот тому, что он ожидает. Никакой суеты. Никаких личных разборок. Мы выводим это в юридическое поле. Экономика, цепочки, показания. Документы уже работают против него.

Он чуть прищурился.

— И поверьте, Зотов сейчас боится гораздо больше, чем показывает.

Глеб усмехнулся — криво, устало.

— Вот это меня и напрягает, — сказал он. — Когда такие люди начинают бояться.

Матвей кивнул.

— Меня тоже.

Мужчины ещё долго сидели на кухне. Сначала говорили вполголоса, потом тише, потом почти шёпотом. Настя ловила обрывки фраз, проходя мимо: даты, фамилии, какие-то схемы, осторожные «если» и сухие «нужно проверить».

Она слушала ровно столько, сколько могла выдержать. Потом — малодушно, почти стыдясь этого — сбежала.

В спальне было темнее и тише. Настя прикрыла дверь, села на край кровати и некоторое время просто смотрела в пол — на паркет, на тени от окна, на собственные ноги. Сердце билось неровно, будто всё ещё не решило, опасность уже прошла или только притаилась.

Она достала телефон и почти сразу набрала Полину.

— Ты в порядке? — спросила та вместо приветствия.

— Более-менее, — выдохнула Настя. — Как там крестник?

И они вдруг заговорили о совершенно нормальных вещах. О том, как он сегодня впервые осознанно засмеялся. О бессонных ночах. О смешных мелочах — крошечных носках, случайно забытых в стиральной машине, о том, как Полина ела холодную гречку стоя у плиты, потому что «иначе не успею вообще».

Настя слушала и кивала, хотя Полина этого не видела. И в какой-то момент вдруг поняла, как сильно ей этого не хватало — обычной жизни, где максимум опасности в том, что каша опять убежала, а носки снова куда-то пропали, а не в том, что людей стреляют за бумажки двадцатилетней давности.

Попрощавшись с Полиной, она ещё несколько секунд держала телефон в руке, потом неожиданно для себя набрала мать.

Гудки шли долго. Слишком долго.

Ответа не было.

Настя сбросила вызов, положила телефон экраном вниз и почувствовала во рту знакомый горький привкус — не злость даже, а что-то старое, застоявшееся. Как будто снова вспомнила, что между ними давно нет ни связи, ни ожиданий. Только факт.

Она попыталась отвлечься — включила видео, пролистала несколько коротких роликов, но внимание ускользало, не цепляясь ни за что. Всё казалось плоским, ненастоящим.

С кухни донеслось движение — негромкое, бытовое. Задвигался стул, звякнула посуда. Настя поднялась и вышла.

Матвей аккуратно проконтролировал путь Глеба в ванную, постоял рядом, не нависая, но и не отходя далеко. Потом помог ему вернуться в спальню и улечься.

— Завтра ещё денёк, — сказал Матвей, надевая куртку. — Если всё пойдёт как надо, вынужденные каникулы могут закончиться.

— Ты оптимист, — хмыкнул Глеб.

— Я реалист, — ответил Матвей. — И осторожный.

Он кивнул Насте, попрощался и ушёл.

Квартира снова стала тихой.

Настя понимала, что завтра ей нужно на дежурство. Работать. Делать две операции. Встретиться со старшим Князевым. Всё это существовало где-то рядом, но думать об этом сейчас не хотелось. Совсем.

Хотелось другого. Очень простого и невозможного одновременно.

Хотелось прижаться к Глебу, уткнуться носом и губами ему в плечо, дышать его запахом — тёплым, знакомым, чуть аптечным и всё равно его. И никогда не отпускать.

Но вместо этого она вымыла посуду. Медленно, аккуратно, как будто этим можно было вернуть контроль. Потом приняла долгий душ, позволив воде течь по коже, смывать напряжение, чужие разговоры, страх. Долго стояла у окна, глядя на двор — на редкие огни, на мокрый асфальт, на чужие окна.

Потом она пошла в спальню, надеясь, что Глеб уже спит.

Но нет.

Он лежал на спине, в полумраке, и смотрел на неё. Без привычной иронии. Без шуток. Просто смотрел — спокойно, внимательно, будто ждал.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

И она пошла.

Осторожно, почти на цыпочках, словно могла потревожить не его, а что-то гораздо более хрупкое между ними. Она легла рядом, прижалась к его здоровой стороне, стараясь не задеть рану, и вдруг поняла, что кожа к коже — тёплая, живая — это сейчас самое сильное лекарство.

Она даже не вспомнила, куда делся тот безразмерный халат.

Было горячо и странно хорошо. Участившееся дыхание, его ладонь на её груди, губы, которые сами нашли плечо, шею, подбородок… Ей хотелось целовать, касаться, не думать, не останавливаться.

И, может быть, она бы не остановилась.

Но врач внутри неё всё-таки оказался сильнее.

Она медленно отстранилась, приподнялась на локте, посмотрела на него.

— Спокойной ночи, — сказала она тихо.

Он ничего не ответил. Только притянул её ближе, осторожно, без давления.

И они уснули так, обнявшись, в тишине, в Петербурге, который жил своей обычной жизнью, мягко шуршал ночными звуками и никому ничего не обещал.

Настя проснулась от ощущения, что рядом что-то изменилось. Это был не звук, не хлопок, не сообщение на телефон, которое обычно предательски светится в ночи. Скорее смещение воздуха, будто кто-то рядом перестал быть просто тёплым телом и стал… напряжением.

За окном было ещё абсолютно по-зимнему темно. Такое петербургское «темно», когда ночь не выглядит романтичной — она просто лежит на фасадах мокрой тряпкой. Стекло чуть холодило, от рамы тянуло сыростью, и где-то далеко, во дворе-колодце, в тишине слышались редкие звуки: капля, хлопок двери, короткое шуршание шин по мокрому снегу.

Глеб лежал неподвижно, но Настя чувствовала, что он не спит. Его рука была у неё на спине, ладонь тёплая, пальцы сжаты чуть сильнее, чем раньше, будто он держит не её, а собственную мысль, чтобы не расползлась.

— Ты не спишь, — тихо сказала она, не открывая глаз.

— Сплю, — ответил он так же тихо. — Просто плохо.

Она осторожно приподнялась на локте, повернулась к нему. В полумраке она сразу упёрлась взглядом в его лицо. Глаза открыты, челюсть напряжена, губы сжаты. Он смотрел не на неё — в потолок, туда, где люди обычно ищут ответы на свои нерешенные задачи.

— Болит? — спросила она автоматически.

— Нет, — он выдохнул. — Не это.

Он замолчал, словно выбирая, стоит ли продолжать.

— Мне не нравится, как он действует, — сказал Глеб наконец.

— Кто?

Он на секунду повернул голову к ней, и в этом движении было что-то раздражённое — не к Насте, к ситуации.

— Зотов. Слишком топорно, — он снова уставился в потолок. — Это значит, что он либо уверен, что мы ещё ничего не успели… либо… — Глеб помолчал, — …что у него реально заканчивается воздух.

— Матвей сказал, что документы уже работают, — напомнила она.

— Работают, — кивнул Глеб. — Но это не быстро. А такие люди не любят ждать. Они начинают творить всякую дичь. Чтобы не чувствовать, что теряют контроль.

Настя смотрела на него внимательно, без суеты. Она часто видела таких мужчин — в больнице, после аварий, после инфарктов, когда человек лежит с капельницей и пытается продолжать руководить миром глазами и упрямством.

— Тогда тебе стоит перестать думать, что ты играешься в Бэтмена, — сказала она спокойно. — И начать думать, как человек, который уже получил пулю.

— Это ты сейчас мягко меня отчитала? — спросил он, и наконец-то в голосе мелькнула привычная интонация, тонкая, почти лениво-язвительная. Но глаза оставались напряжёнными.