— Привет, — сказал он мягче, чем собирался.

Он сел на диван, осторожно, с паузой, позволяя телу догнать происходящее. И вдруг понял, что улыбается. Не потому что смешно. А потому что дома.

— Зато довольный, — добавил он уже вслух.

Настя смотрела на него так, будто решала сложную медицинскую дилемму: убить пациента или всё-таки сначала спасти. Взгляд скользнул по свеженькой повязке с красным пятном, по его голой груди с наливающимся синяком, по его лицу — слишком спокойному для человека, которого только что пытались застрелить.

— Ты… — начала она и замолчала.

Он знал, что она сейчас чувствует. Даже без слов. Знал, как у неё внутри всё сжимается и одновременно кипит. Знал, как ей страшно. И как она злится именно потому, что ей не всё равно.

— Всё, — сказал он тише. Уже без шуток. — Ему конец. Окончательный.

Матвей замолчал первым. Резко. Как будто эту фразу нужно было сначала переварить. Потом медленно выдохнул, провёл рукой по лицу.

— Ты невозможный человек, — сказал он наконец.

— Знаю, — кивнул Глеб. — Но иногда это полезно.

Матвей хотел ещё что-то сказать — видно было по губам, по напряжению в плечах. Но передумал. Просто махнул рукой и отвернулся, будто давая им пространство.

Настя подошла ближе. Почти вплотную. Так близко, что Глеб почувствовал тепло её тела, запах — знакомый, живой, родной. Она схватила его за шею — не сильно, но крепко, как будто проверяла, настоящий ли он.

— Я тебя сейчас ненавижу, — сказала она сквозь зубы.

Он посмотрел на неё снизу вверх и вдруг поймал себя на странной, нежной мысли: какая же ты красивая, когда злишься за меня.

— Принято, — кивнул он. — Ненависть зафиксирована. Живой бонус прилагается.

Она держала его взгляд ещё секунду. Две. Он видел, как у неё дрожат губы, совсем чуть-чуть. А потом она наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо. Осторожно. Очень бережно. Так, чтобы не задеть рану.

И вот тогда он понял окончательно.

Не в момент выстрела.

Не в момент, когда его били в бронежилет.

Не тогда, когда полиция заламывала Зотову руки.

А именно сейчас.

Когда она стояла рядом, злая, живая, настоящая, прижимаясь к нему так, будто проверяла, дышит ли он.

Вот тогда он понял:

оно того стоило.

Чайник закипал уже второй раз. Матвей выключил плиту. Настя поставила кружки, Глеб сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ними с тем выражением лица, которое у него появлялось редко — спокойным. Почти домашним.

Настя успела переодеться. Свой спортивный костюм она сегодня привезла с собой. Он был мягкий, тёплый, немного растянутый, но любимый. В нём она чувствовала себя не «временно где-то», не гостьей и не приложением к чужой драме, а собой. Она намазала руки кремом, быстро расчесалась, даже глянула на себя в зеркало и поймала неожиданную мысль: я нормально выгляжу. Не усталой, не измученной, не «бедной родственницей», которую занесло в чужую историю. Просто женщиной, у которой сегодня был тяжёлый день, но который всё-таки закончился.

Сумка с остальными вещами стояла у стены. Настя пару раз на неё посмотрела и тихо усмехнулась.

— Зря я её собирала, — сказала она, размешивая чай. — Завтра уже спокойно вернусь домой.

— Или не зря, — откликнулся Матвей. — Иногда полезно иметь собранную сумку. На всякий случай.

— Ты говоришь как человек, у которого таких сумок штук пять, — заметил Глеб.

— Шесть, — не моргнув, ответил Матвей. — Одна в машине.

Настя фыркнула.

— Зотову не отвертеться, — сказал Матвей и пододвинул к себе кружку с чаем.

Настя смотрела на него и постепенно начинала понимать масштаб того, что он произнёс так буднично. За эти несколько дней Матвей и его люди провернули объём работы, на который у обычных служб уходят месяцы. Они подняли старые дела, нашли то, что считалось потерянным, восстановили цепочки фирм и переводов, свели разрозненные эпизоды в единую картину, под каждый из которых легла доказательная база. Не предположения, не «по слухам» — документы, даты, свидетели.

И всё это — не разваливаясь, не спеша, не устраивая показательных движений.

А параллельно — ещё и они с Глебом. Их прикрывали, вытаскивали, закрывали уязвимые места раньше, чем Настя вообще успевала понять, что именно в этот момент могло пойти не так.

— Ни ему, ни его окружению, — продолжил Матвей. — Новое покушение зафиксировано. Оружие приобщено. Свидетели есть. Старые дела мы подтянули аккуратно — не валом, а цепочкой. Даты, фирмы, переводы. Всё сходится.

— Насколько? — спросила Настя.

— Насколько бывает плохо, — ответил Матвей. — Это не «отделается условным». Это реальный срок. Большой.

Внутри у Насти не вспыхнула радость. Скорее — медленное, густое облегчение. Как будто долго носила тяжёлый рюкзак и только сейчас сняла его с плеч, но мышцы ещё не верят, что можно расслабиться.

— А отец? — спросил Глеб.

Матвей посмотрел на него внимательно, будто проверяя, что именно он хочет услышать.

— Чисто, — сказал он. — Мы прошли по тонкой линии. Не дёргали лишнего, не поднимали старые хвосты. Полиции он не интересен. Никаких допросов, никаких визитов. Неделя — максимум неделя, и он вернется в свою квартиру.

Глеб кивнул. Ничего не сказал. Но Настя увидела, как у него расслабились плечи — совсем чуть-чуть, но этого было достаточно.

Они сидели ещё долго. Разговоры плавали — от серьёзного к бытовому, от коротких шуток к тишине. Никто никуда не спешил. Никто не проверял телефон каждые две минуты. Даже Матвей позволил себе откинуться на спинку стула и молчать.

Потом он посмотрел на часы, встал, потянулся.

— Я утром заеду, — сказал он. — Проверю, как вы тут без надзора.

— Мы будем вести себя плохо, — сообщил Глеб с ленивой усмешкой.

Он врал.

Потому что обезболивающие взяли своё. Глеб вырубился раньше, чем его голова коснулась подушки. Просто отключился глубоко и сразу. Даже не пошевелился, когда Настя осторожно сняла с него джинсы и накрыла одеялом.

Она посмотрела на него пару секунд — на спокойное лицо, на ровное дыхание — и вдруг поняла, насколько сама вымоталась.

Но всё равно оделась и сбегала в круглосуточную аптеку.

Вернулась тихо. Включила маленький ночник. Достала мазь. Аккуратно, медленно намазала синяки, ушибы, тёмный след от удара пули. Она знала: если не разобраться с этим сейчас, завтра он вряд ли сможет нормально двигаться. Делала всё правильно, по-деловому — и всё равно руки дрожали.

И почему-то именно тогда у неё потекли слёзы.

Не от ужаса. Не от страха. От того, что всё это позади. От того, что он здесь. Живой. Спит.

Она вытерла лицо, легла рядом, прижалась осторожно, чтобы не задеть рану, и почти сразу уснула.

Квартира пережила ещё один маленький переезд.

Настя вдруг поймала себя на мысли, что совсем не представляет, сколько раз и по каким поводам агентство Матвея использовало это место. Скольких людей эта светлая, на первый взгляд ничем не примечательная квартира уберегла от неприятностей, скольким дала паузу, шанс перевести дыхание, спрятаться, выжить.

Здесь не было ощущения убежища в привычном смысле слова. Скорее ощущение правильно выставленного баланса. Когда страшно, но не хаотично. Тревожно, но не безнадёжно. Когда рядом люди, которые точно знают, что делают, и потому не суетятся. Именно это и успокаивало сильнее всего.

Настя знала одно: всё то недолгое время, что она провела здесь, ей было… хорошо. Не «спокойно» в бытовом смысле — нет. Спокойно внутри. Даже когда было страшно. Даже когда накрывало.

Вещей оказалось до смешного мало. Настя уложилась в пять минут: спортивный костюм, пара мелочей, косметичка, зарядка. На секунду задержалась у зеркала в прихожей. Не чтобы проверить, как выглядит. Это сейчас было неважно. Скорее, чтобы запомнить себя в этом состоянии. Немного уставшую. Чуть потрёпанную. Но живую.