Когда Зотов появился, сомнений не осталось.

Он был стар. Не дряхлый — именно старый. Тяжёлое лицо, обвисшие черты, взгляд человека, который слишком долго жил с ощущением, что мир ему должен. Он шёл быстро, раздражённо, как будто был зол ещё до встречи — заранее.

— Ты охуел? — сказал он вместо приветствия.

Голос был уверенный, командный. Таким не разговаривают. Таким давят.

— Немного, — спокойно ответил Глеб. — Но ты больше.

Зотов усмехнулся краем рта. Сделал ещё шаг ближе, оценивающе оглядел его с головы до ног.

— Слушай, — сказал он уже другим тоном, — если ты пришёл торговаться, давай без цирка. Говори сумму.

Вот оно.

Глеб внутренне отметил этот момент — короткое, почти невидимое расслабление. Зотов выбрал самый привычный для себя сценарий. Деньги. Всегда деньги. Любой конфликт для него в итоге сводился к цифре.

— Деньги, — повторил Глеб, будто пробуя слово на вкус. — Забавно.

Он не спешил. Дал паузе повиснуть.

— Девяносто девятый, — сказал он спокойно. — Октябрь. Калининград. Перевалка через три прокладки.

Зотов замедлился. Не остановился — слишком опытен. Но шаг стал тяжелее.

— Молодой бухгалтер, — продолжил Глеб. — Слишком много знал. Нашли быстро.

— Это было давно, — сказал Зотов раздражённо. — И к делу не относится.

— Это было грязно, — ответил Глеб. — И очень даже относится.

Он сделал паузу. Ровно одну.

— А вот вторая фамилия…

Имя прозвучало тихо, почти буднично. Без нажима. Без угрозы.

И всё изменилось.

Зотов побледнел — не резко, не театрально. Просто кровь ушла с лица, будто кто-то убрал свет. Глеб это заметил сразу.

— Откуда? — спросил Зотов уже без усмешки.

— Неважно, — ответил Глеб. — Важно, что это больше не только моя информация.

Зотов смотрел на него долго. Теперь уже не как на клиента и не как на наглого щенка. Как на ошибку. На недосмотр, который слишком долго игнорировали.

— Ты хочешь денег, — сказал он наконец, медленно. — Все хотят денег. Назови сумму — и разойдёмся.

— Вот тут ты ошибаешься, — спокойно сказал Глеб. — Я не хочу от тебя ничего.

Это было хуже любой угрозы.

Зотов прищурился.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы ты понял, — сказал Глеб. — Что эта история всплыла. И что дальше она пойдёт без твоего участия.

— Ты думаешь, тебя спасёт бумажка? — процедил Зотов. — Думаешь, я из-за этого начну бегать?

— Нет, — ответил Глеб. — Меня спасёт то, что ты сейчас сорвёшься.

Он сказал это почти мягко. Без вызова.

И попал точно.

Зотов сорвался резко, без слов. Как человек, который понял, что теряет контроль. Движение было быстрым, выверенным — видно было, что когда-то он делал это сам, а не только отдавал приказы.

Выстрел прозвучал глухо.

Удар в грудь сбил дыхание, как сильный толчок. Глеб отлетел назад, ударился спиной о металл, на секунду потерял фокус, почувствовал, как мир качнулся.

Но он остался стоять.

Дырки не было.

Зотов понял это мгновенно. По звуку. По тому, что Глеб не упал.

— Сука… — выдохнул он.

И именно в этот момент пространство вокруг взорвалось.

Не красиво и не кинематографично — резко, грубо, по-настоящему.

Темнота разорвалась светом. Сразу несколькими источниками — фонари, прожекторы, фары. Глеб на секунду ослеп, машинально прищурился, почувствовал, как реальность дёрнулась и сместилась.

— Полиция! Руки вверх!

— Оружие на землю!

— Лёг! Лёг, сказал!

Команды летели со всех сторон, перекрывая друг друга, как будто пространство вдруг наполнилось голосами. Шаги — быстрые, тяжёлые, уверенные. Не бег — выверенное движение людей, которые точно знают, что делают и зачем пришли.

Полиция появилась слишком быстро.

Настолько быстро, что даже у Зотова не осталось иллюзий.

Кто-то жёстко выбил пистолет у него из руки — сухой металлический звук отскочил от бетонного пола и растворился в общей какофонии. Другой сразу заломил руки, без лишних разговоров, без попыток «договориться».

Зотов ещё пытался что-то сказать. Не оправдаться — возмутиться. Он открыл рот, выдохнул что-то злое, обрывочное, из серии «вы вообще понимаете, с кем…», но его уже не слушали. Не потому что не слышали — потому что его время закончилось.

Глеб смотрел на это немного со стороны, как будто не до конца здесь присутствовал. Адреналин держал, но тело начинало напоминать о себе настойчиво и безжалостно.

Он медленно сполз по холодной стене вниз, позволяя себе это впервые за весь вечер. Боль отозвалась сразу — резкая, тянущая, знакомая. Та самая, от старого ранения, которое решило напомнить, что чудес не бывает.

Под курткой повязка начала пропитываться тёплым.

Он опустился на бетон, прислонившись спиной, выдохнул. В груди ныло — не от пули, а от удара в бронежилет. Синяк будет красивый, но Настя не оценит.

— Эй! — крикнул кто-то из полицейских, уже заметив его состояние. — Вы ранены?

— Старое, — отозвался Глеб хрипло. — Не торопитесь. Я не убегу.

Это прозвучало даже немного иронично — и он сам это услышал.

Пыльный.

С грязью на куртке.

С синяком на груди.

С кровящей старой раной, которая всё-таки решила испортить финал.

И абсолютно довольный.

Потому что Зотов теперь лежал лицом к холодному бетону, с заломленными руками, в окружении людей, которым плевать на его прошлые заслуги, деньги и привычку командовать.

Потому что его не убрали тихо и цивилизованно. Наоборот! Его поймали громко.

С оружием.

С выстрелом.

С поличным.

Потому что теперь это была не «старая история девяностых», а свежий, сегодняшний протокол.

И из него уже не вычеркнешь ни строчки.

Его везли обратно не как героя, а как проблему.

Пыльного, с размазанной по куртке грязью, без рубашки, зато с расползающимся синяком на груди — тяжёлым, тянущим, обещающим к утру все оттенки фиолетового. С кровящей хоть и только что обработанной раной, которая решила напомнить о себе в самый неподходящий момент.

В машине было тесно и пахло медицинским пластиком, антисептиком и чем-то металлическим. Сопровождающие медики бурчали, переглядывались, переговаривались короткими фразами. Им явно не нравился этот пациент — слишком живой и слишком упрямый.

— Мы везём вас в больницу, — сказал один из них в который раз, устало, но с нажимом.

— Нет, — ответил Глеб спокойно. — Вы везёте меня домой.

— У вас огнестрельное ранение!

— Старое, — уточнил он. — И крайне обидчивое. Но я с ним разберусь.

— Вы только что получили удар пулей в грудь!

— В бронежилет, — поправил Глеб. — Это принципиально.

Бронежилет лежал рядом, на сиденье, тяжёлый, мощный, молчаливый. Немой свидетель его упрямой правоты. Он смотрел на него с каким-то почти тёплым чувством — как на вещь, которая не задаёт вопросов и делает ровно то, для чего предназначена.

— Вы вообще понимаете, что с вами будет, если мы сейчас не…

— Будет Настя, — перебил он. — А это хуже любой больницы.

Медики переглянулись. Один хмыкнул, второй выдохнул и махнул рукой.

— Запишите: отказ от госпитализации, — пробурчал кто-то. — Пациент в здравом уме, но с сомнительным интеллектом.

— Вот это уже похоже на правду, — удовлетворённо заметил Глеб.

Квартира на Лиговском встретила его шумом.

Дверь ещё толком не закрылась, а Матвей уже был рядом. Лицо напряжённое, взгляд острый, движения резкие — человек, который успел за эти пару часов прокрутить в голове десяток худших сценариев.

— Ты вообще в своём уме?! — заорал он, не заботясь о тоне.

Глеб моргнул, снял куртку, поморщился от движения и только тогда посмотрел на него.

— Частично, — честно ответил он. — Но сегодня это не мешало.

— Ты идиот, Глеб! — вторила ему Настя.

Она стояла чуть поодаль, бледная и очень злая. Глаза тёмные, расширенные, в них было всё сразу — страх, ярость, облегчение, желание ударить и желание обнять. Он видел это мгновенно. Всегда видел.