Такие всегда делают последнюю ошибку сами.

Глеб повернул голову, посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Экран был тёмным, но он знал, кому будет звонить. Знал давно. Просто откладывал этот момент, как откладывают грязную, но необходимую работу.

Если Зотов начал играть в открытую, значит, его нужно было вывести из равновесия окончательно. Не документами. Не угрозами. А тем, что он не сможет контролировать — собственной памятью, собственной грязью, собственной злостью.

Глеб медленно сел, опираясь на здоровую сторону. Боль отозвалась глухо, но терпимо. Он даже усмехнулся.

Телефон лежал рядом, на тумбочке, экраном вверх, будто специально. Глеб не взял его сразу. Дал себе ещё минуту — не потому, что сомневался, а потому что привык проверять решения на прочность. Не из боли ли они. Не из злости. Не из желания хлопнуть дверью.

Боль была фоном — терпимой, глухой, привычной.

Злость — да, была. Но не та, что тянет на глупости.

Это было другое состояние. Холодное. Собранное. Такое, в котором всё уже разложено по полкам, а лишние эмоции убраны, как инструменты перед сложной работой.

Он считал.

Время — против них.

Зотов — нервничает.

Матвей — играет правильно, но долго.

Настя — внутри этой истории глубже, чем должна быть.

И самое главное — Зотов не остановится сам.

Глеб это понял окончательно именно сейчас, лёжа в чужой квартире, с дыркой в боку и охраной, которой он не просил. Такие, как Зотов, не умеют выходить из игры. Они либо давят до конца, либо ломаются с шумом.

Значит, шум нужно было устроить контролируемый.

Он протянул руку и взял телефон.

Имя в контактах было из тех, что не удаляют не потому, что оно дорого, а потому что память — штука практичная. Такие контакты хранятся годами, переживают переезды, смену стран, новые жизни. Их не открывают без причины. И не звонят по мелочам.

Он нажал «вызов».

— Ну надо же, — сказал голос с характерной хрипотцой. — Кто у нас вспомнил старые номера.

Глеб почти видел его: полутёмный кабинет, окно с жалюзи, стакан на столе, сигарета между пальцами. Люди такого типа всегда одинаковы в деталях, как бы ни пытались выглядеть уникальными.

— Не старые, — ответил Глеб спокойно. — А полезные.

Короткая пауза. Потом усмешка — уже не добродушная, а оценивающая.

— Значит, плохо у тебя дело, если ты звонишь мне.

— Значит, — согласился Глеб. — Но ты мне должен.

Эта фраза повисла в воздухе. Он знал, что попал точно. Такие долги не забывают. Их могут не вспоминать годами, но когда звучит правильное слово — память включается мгновенно.

Пауза затянулась. Глеб представил, как тот медленно закуривает. Как смотрит не на экран, а куда-то в сторону. Как прокручивает в голове старые эпизоды, которые предпочёл бы не доставать.

— Лёшка, племянник, — сказал голос наконец. — Ты тогда на суде… — он замолчал, подбирая формулировку, — …сделал невозможное.

Глеб не стал скромничать.

— Я тогда просто сделал правильно.

— Ты тогда влез туда, куда нормальные не лезут, — заметил собеседник. — И вышел сухим.

— Потому что был прав, — ответил Глеб. — Теперь твоя очередь.

С той стороны не спросили «зачем» и «что случилось». Умные люди таких вопросов не задают. Они либо соглашаются, либо отказываются. Всё остальное — лишнее.

— Говори, — сказал голос уже без усмешки.

Глеб говорил коротко. Без эмоций. Как диктуют список покупок или координаты. Названия фирм — те самые, что всплывали в документах отца. Старые даты — девяносто восьмой, девяносто девятый. Один конкретный эпизод — не самый крупный, но самый грязный. История, в которой фигурировали обнал, пропавший бухгалтер и человек, которого «нашли» слишком быстро, чтобы это было совпадением.

История, за которую Зотов однажды уже платил. Но не до конца.

История, которую он считал похороненной.

На том конце линии стало тихо.

— Ты уверен? — спросил собеседник медленно.

— Абсолютно, — ответил Глеб. — Я проверял.

— Тогда ты понимаешь, что будет дальше.

— Понимаю, — сказал Глеб. — Он сорвётся.

— Он психанёт, — уточнили там.

— Именно, — кивнул Глеб, хотя тот не мог этого видеть. — Мне это и нужно.

Пауза. Короткий выдох.

— Ладно, — сказал голос. — Я аккуратно дам знать. Не напрямую. Через старые каналы. Так, чтобы он понял, что именно всплыло.

— И чтобы не понял, откуда, — добавил Глеб.

— Разумеется, — усмехнулся собеседник. — Я же не самоубийца.

Глеб положил телефон и только после этого позволил себе встать. Медленно, аккуратно, прислушиваясь к телу. Боль напомнила о себе, но уже не имела значения.

Уйти от людей Матвея было непросто — но не потому, что они следили за каждым его шагом.

Наоборот. Они работали тонко. Не висели на хвосте, не мелькали в отражениях, не давали ощущения конвоя. Именно поэтому Глеб и понял: если сделать всё правильно, они даже не заметят.

Глеб не хлопал дверями, не исчезал внезапно, не делал ничего, что могло бы выбиться из обычного, допустимого фона. Он прекрасно понимал, как работают люди Матвея: они ловят аномалии, а не рутину. Поэтому он остался в рутине.

Он лежал.

Периодически вставал — медленно, осторожно, как положено человеку с огнестрелом.

Проходил на кухню. Возвращался.

Открывал холодильник. Закрывал.

Даже включал телевизор — фоном, без звука.

Он дал им ровно ту картину, которую они ожидали увидеть.

Глеб не хлопал дверями, не делал резких жестов, не исчезал внезапно. Он вёл себя ровно так, как и должен был вести человек с огнестрельным ранением, которому велели лежать и не геройствовать.

Он лежал.

Иногда вставал — медленно, с паузами, осторожно, как положено.

Проходил на кухню. Возвращался.

Открывал холодильник — смотрел внутрь без интереса. Закрывал.

Даже включал телевизор — фоном, без звука, просто чтобы что-то мерцало в комнате.

Он дал им ровно ту картинку, которую они ожидали увидеть.

Именно поэтому она перестала быть интересной.

Подготовка шла не рывком, а между делом.

Короткий выход «подышать».

Ненавязчивый звонок будто по работе.

Ещё один, якобы старому знакомому, который «давно не общались, но вдруг вспомнилось».

Необходимые вещи появились из курьерской розовой сумки после стандартной доставки.

Потом были ещё две короткие встречи — быстрые, почти без слов.

Никаких рукопожатий. Никаких «как дела».

Один человек передал адрес и время — так, будто сообщал расписание электричек.

Второй подтвердил, что Зотов приедет без охраны. По привычке. По уверенности, что здесь он хозяин.

Такие, как Зотов, стареют одинаково: перестают считать опасным то, что раньше считали смертельным.

А потом Глеб просто вышел.

Через чёрный ход, тот самый, которым пользуются, когда не хотят пересекаться с соседями.

Когда он сел в случайное такси, уже начинало темнеть. Не резко, не драматично — петербургски: серый свет становился плотнее, улицы будто стягивались внутрь себя. Водитель молчал, радио бормотало что-то невнятное. Глеб смотрел в окно и ловил отражения — своё лицо, фонари, редкие машины.

Приморская.

Старое здание на окраине. Зотов любил такие места. Старые, полузаброшенные, формально числящиеся «активами», но давно не живущие. Здесь не было камер, не было случайных прохожих, не было лишних ушей. Только бетон, металл, влажный воздух и привычка решать вопросы быстро, без свидетелей и лишних слов.

Глеб приехал первым.

Вышел из машины, остановился на секунду, вдохнул тяжёлый, сырой воздух. Пахло ржавчиной, пылью и чем-то застоявшимся. Где-то рядом гудела трансформаторная будка, за стеной плескалась вода.

Глеб прислонился к холодной стене и стал ждать. Спокойно. Без суеты. Считая шаги, звуки, паузы. Он не думал о Насте — это мешало бы. Не думал об отце — это было бы нечестно. Он держал в голове только последовательность: что сказать сначала, что — потом, и в какой момент перестать быть осторожным.