Затем, уже не раздумывая, мягко подтянул её ближе.

Она во сне шевельнулась, едва заметно, словно почувствовав его тепло, и инстинктивно прижалась к нему, утонув в нём, как когда-то давно, когда они могли засыпать вот так, после длинного дня, забравшись с ногами на чей-то диван или на старый ковер, уставшие, но счастливые.

Он чувствовал её дыхание, слышал её тихий, ровный вдох, ощущал, как её тело будто подстраивается под него, находя естественный, идеальный для него изгиб.

И в этот момент он вдруг понял, как отчаянно ему этого не хватало.

Не просто этой близости.

Не просто её рядом.

А вот этого чувства.

Того самого, которое заставляло верить, что даже в этом хаосе, среди грязи, лжи и опасности, есть место чему-то простому. Тёплому. Настоящему.

Случившееся с отцом определённо задело в нём что-то большее, чем он хотел признать. Он осознавал, что тянется к этому моменту. К этому вечеру. К этому странному, почти вырванному у реальности ощущению, что всё в порядке.

Хотя он знал — ничего не в порядке.

Мир за пределами этих стен не собирался давать ему право расслабиться.

Но сейчас…

Сейчас он просто позволил себе сделать вид, что всё иначе.

И что у него есть этот момент.

И что, возможно, он будет у него снова.

День выдался особенно важным — крестины Славика, сына Полины и Сергея, были событием, к которому Настя готовилась с особой тщательностью. Она не была человеком, склонным к сентиментальности, но роль крестной матери, которую ей доверили, ощущалась чем-то значительным.

Собираясь в спальне, Настя внимательно осматривала себя в зеркале. Закрытое платье нежного бежевого оттенка, украшенное тонким кружевом, подчеркивало её утонченность и хрупкость. В руках она держала кружевной шарфик в тон платью, который должна будет накинуть на голову перед входом в храм. Образ был непривычно мягким, женственным, почти воздушным. Она привыкла видеть себя иначе — в удобной одежде, строгой и лаконичной, без излишеств. Но сегодня ей хотелось соответствовать моменту.

Она была так сосредоточена на своем отражении, что не сразу услышала, как за её спиной скрипнула дверь.

— Надо заранее предупреждать о том, что ты собираешься так выглядеть, — голос Глеба, обычно насмешливый, на этот раз был… озадаченным.

Настя повернулась к нему и увидела, как он стоит в дверном проёме, слегка прислонившись к косяку. Его взгляд внимательно скользил по ней, оценивая детали. Но на этот раз в его глазах не было ни привычной иронии, ни издёвки — только откровенное восхищение, которое он даже не пытался скрыть.

Настя в своём закрытом, но удивительно женственном платье выглядела совсем не так, как он привык. Бежевое кружево мягко ложилось на кожу, подчёркивая изящество хрупких запястий, тонкость линии ключиц, плавные, удивительно гармоничные изгибы фигуры. В этом образе не было ни намёка на излишнюю откровенность, но именно в этом и крылась его притягательность — в деликатности, в ненавязчивой утончённости, в мягком свете, которым она словно бы сама светилась.

— И как я выгляжу? — спросила она, склонив голову набок.

Глеб медленно провёл по ней глазами, будто задерживаясь на каждой детали.

— Как героиня английского романа — та, что не знает, насколько она прекрасна, пока главный герой в неё не влюбляется, — сказал он, наконец.

Настя моргнула.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Он качнул головой. — Я ожидал чего угодно, но не этого. Ты… мягче, чем я привык.

Она слабо улыбнулась.

— Я могу надеть белый халат, если тебе так станет легче.

— Не вздумай, — быстро отозвался он, а потом добавил уже тише, чуть сжав губы: — Ты очень красивая, Настя.

Она не сразу нашлась с ответом. От его тона по спине пробежала лёгкая дрожь — почти незаметная, но ощутимая. Как электрический разряд, на долю секунды касающийся кожи.

На мгновение в комнате повисла странная тишина. Она была другой. Натянутой. Будто в ней пряталось что-то, что ни один из них не решался озвучить.

Настя уже собиралась сказать что-то колкое, перевести разговор в привычное русло подначек и сарказма, но он вдруг добавил:

— Пойдём. Мы уже опаздываем, а Полина, как мне кажется, способна объявить нас в федеральный розыск.

Настя задумалась буквально на пару секунд о такой возможности, и кивнула.

Для ноября погода выдалась удивительно мягкой. Днём воздух был свежим, лёгким, почти весенним, с тонкими лучами солнца, пробивающимися сквозь серые питерские облака. Полноценного снега всё ещё не было, но ночами морозы накрывали город невидимой плёнкой льда. Тротуары к утру становились хрупкими, будто покрытыми стеклянной глазурью, из-за чего Петербург казался чуть скользким, зыбким, словно застывшим в ожидании настоящей зимы.

Они загрузили подарки в машину, готовясь отправиться в Гатчину, где должны были пройти крестины.

Настя, как человек практичный, подобрала вещи, которыми Славик точно будет пользоваться: мягкие хлопковые бодики, книжки с тактильными элементами, чтобы маленькие пальчики могли исследовать мир через прикосновения, и уютный качественный плед, в который малыша можно было закутывать во время зимних прогулок. Всё функционально, полезно, с заботой.

Глеб же, в своём неподражаемом стиле, продемонстрировал огромную коробку, в которой находился робот. Интерактивный, светящийся, с функцией разговора, песен и танцев. Судя по его выражению лица, Князев был уверен, что это лучший подарок из всех возможных.

Настя, впервые увидев коробку внушительных размеров, скептически прищурилась.

— Ты серьёзно? — её голос был полон сомнений.

Глеб с невозмутимым видом закинул коробку в багажник и захлопнул его, развернувшись к ней.

— Разумеется.

— Ты вообще в курсе, что ему семь месяцев? — не сдавалась Настя.

— Ну и что? — он насмешливо вскинул бровь. — Я уверен, что к вечеру он уже освоит основной функционал, а к утру разберёт его на запчасти. Это же Полинкин детёныш, он в кого-то пойдёт — вот увидишь.

Она не сдержала улыбку.

— В кого-то? В кого именно?

Глеб ухмыльнулся, уперев руки в бока.

— Ну… во всех нас.

— Ясно, в тебя, — догадалась Настя, закатывая глаза.

— Вообще-то я намекал на Полину, — с деланным возмущением парировал он. — Хотя да, ладно, возможно, он возьмёт и мои лучшие качества тоже.

— Только Сергею не вздумай это повторить, — фыркнула Настя и, чтобы прекратить бессмысленный спор, заняла место в машине.

Глеб усмехнулся, сел за руль и завёл двигатель.

— Не забудь запечатлеть момент первой встречи Славика с его новым другом, — добавил он, выруливая с парковки.

— Обязательно, — многозначительно пообещала она, взглянув в окно, где ноябрьский Петербург проносился мимо, серый и влажный, но удивительно тёплый.

Дорога в Гатчину заняла меньше часа. Этот небольшой городок, расположенный примерно в пятидесяти километрах от Петербурга, сильно отличался от северной столицы — в это время года здесь не было суеты, вечного гула машин и толп спешащих людей. Всё казалось спокойным, размеренным, словно сама атмосфера располагала к тому, чтобы замедлить шаг, остановиться, вдохнуть холодный, но чистый воздух.

Здесь жили родители Полины, и именно здесь она решила устроить крестины Славика.

Настя смотрела в окно, пока Глеб уверенно вёл машину по извилистым дорогам, ведущим в центр города. Гатчина встречала их тишиной. Узкие улочки, старинные дома, почти деревенское спокойствие и отсутствие суеты — всё это создавалo ощущение, будто они оказались в другом времени, в другом ритме жизни.

Павловский собор, где должно было пройти таинство, возвышался на площади, окружённый аккуратными дорожками и небольшим сквером, деревья которого уже сбросили последние листья, оставив лишь голые, тянущиеся к небу ветви.