Он медленно спустился по ступеням, позволяя себе осмотреть город. Странное ощущение — видеть знакомые места новым взглядом. Или, может, это Питер сегодня смотрел на него по-другому? Ветер швырнул в лицо пригоршню снежной крошки, как будто играючи, а он только криво усмехнулся.

Его взгляд выхватил детали, из которых ткалась ткань городской жизни. Пожилой мужчина с авоськой, ловко пересчитывающий мелочь в морщинистой ладони. Пара студентов, хохочущих у остановки, не обращая внимания на моросящую сырость. Кошка, крадущаяся вдоль бордюра, точно тень. Девушка у киоска с кофе — закутанная в шарф по самый нос, нетерпеливо переступающая с ноги на ногу. Такие сцены могли бы быть вырваны из любого дня, из любой точки города. Но именно сегодня они цеплялись за сознание, будто напоминая: здесь, в этом месте, он был кем-то другим. Мальчишкой. Сыном. Братом.

— Ну что ж… — пробормотал он, криво усмехнувшись. — Где же ты, Руслана?

Имя сестры всё ещё звучало странно. Будто не произносилось вслух уже целую вечность.

Руслана… Они никогда не были по-настоящему близкими. Он ещё только учился выговаривать сложные слова, когда она уже спорила с родителями о том, почему обязана возвращаться домой в девять вечера. Он с увлечением собирал самолёты из конструктора, пока она сбегала на концерты, оставляя в воздухе запах ванильных духов и свободы.

А потом развод родителей. Она выбрала мать, он остался с отцом. Руслана всегда выбирала. Всегда принимала решения первой, резко, без сомнений. Он тогда не до конца понимал, почему всё так. Просто принял, как неизбежное.

Когда ему было четырнадцать, она уехала в Москву и растворилась в череде переездов, друзей, амбиций. Глеб не страдал, не скучал. Он всегда знал: Руслана — это комета, которую невозможно удержать. Пронесётся ярко, оставит шлейф света — и исчезнет.

Потом он сам улетел за океан, и между ними выросло не просто расстояние, а какой-то незримый зазор, который уже не заполнить. Они стали людьми из параллельных миров.

Но теперь… Глеб помедлил, вытащил телефон, покрутил в пальцах. Было что-то… необратимое в этом движении. Он уже сделал выбор, но словно давал себе ещё мгновение на осознание.

В трубке раздались гудки, а потом ровный, спокойный голос.

— Добрый вечер, — произнёс Глеб, бесстрастно, почти лениво. — Мне нужна ещё кое-какая информация. Руслана Князева. Можете найти её?

Короткая пауза, едва уловимое движение воздуха в динамике.

— Сделаем, — последовал ответ.

Питер ждал. Он всегда ждал своих — тех, кто мог разглядеть его за дождями, туманами и старой лепниной на фасадах. Тех, кто понимал его настроение без слов: в ржавчине фонарей, в сыром ветре с залива, в случайных отражениях на мокром асфальте.

Он дышал холодом и историей, растекался во мгле туманом, цеплялся за крыши снежными хлопьями, медленно, почти задумчиво оседая на подоконниках. Снег падал мягко, не торопясь, словно сам город одобрял этот момент — напоминал, что всё идёт, как должно.

Настя бодро шагала по длинному коридору, приветливо кивая коллегам. Всё здесь было до боли знакомо: белые стены с кое-где облупившейся краской, ровный свет дневных ламп, тихий гул аппаратов из соседних палат. Запах антисептика и свежей утренней уборки вплетался в общий фон, создавая атмосферу, которая давно стала для неё родной.

Каждый новый день приносил одно и то же: обходы, осмотры, заполнение карточек, короткие разговоры с пациентами. Всё шло по расписанию, всё было под контролем. Когда-то эта монотонность казалась ей утомительной, но со временем стала её привычной действительностью. Здесь, в этих коридорах, не было неожиданностей. Здесь всё было просто и понятно.

После той встречи с Глебом в ординаторской Поздняков подчёркнуто её избегал, делая вид, что никакого конфликта и не было. Настя этому искренне радовалась. Вот бы эта благодать продержалась хотя бы до выписки Князева старшего!

К десяти утра её рабочий день уже набрал обороты. Нужно было успеть обойти всех пациентов, провести плановые осмотры, дать рекомендации медсёстрам, назначить процедуры, обсудить свежие анализы с коллегами и, конечно, провести две операции. А ещё оставались десятки мелких дел, которые, казалось, появлялись из ниоткуда. Настя привыкла к такому темпу. Он заряжал её энергией, будто пульс больницы совпадал с её собственным.

Проходя мимо палат, она ловко переключалась с одного пациента на другого. Врачи учатся не только лечить, но и мгновенно перестраиваться. Настя умела входить в каждую палату с новой волной внимания и заботы, оставляя за дверью переживания, усталость и мысли о том, что ещё предстоит сделать.

— Доктор! — раздался взволнованный голос позади. Настю резко дёрнули за рукав, и она обернулась. Перед ней стояла бабушка лет семидесяти, с озабоченным лицом.

— У меня ноги растут! — объявила она тревожным шёпотом, будто боялась, что об этом услышат остальные.

Настя удивлённо остановилась, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Растут? Это как? — переспросила она, стараясь сохранить серьёзное выражение лица.

— Ну да! — с уверенным видом кивнула бабушка. — Сегодня утром встала, а тапки малы! — Она даже показала стопу в растянутом носке. — Это я так умираю, да?

Настя едва сдержала улыбку и присела на корточки, чтобы осмотреть её ноги.

— Не переживайте, ваши ноги не растут, — мягко сказала она, заглянув бабушке в глаза. — Это просто небольшой отёк. Мы дадим вам лекарство, и всё пройдёт. Но знаете что? Я могу вас уверить, что вы ещё слишком молоды, чтобы торопиться на тот свет!

Бабушка хихикнула, её лицо тут же преобразилось, став лукавым и озорным.

— Может мне ещё не поздно стать балериной?

— Никогда не поздно, — подхватила Настя, подмигнув. — Но пока не спешите покупать пуанты. Сначала снимем отёки, а потом подумаем о сцене.

Они обе рассмеялись, и этот момент согрел Настю лучше любого кофе. В такие минуты она особенно остро чувствовала, зачем выбрала медицину. Не только ради диагноза и лечения, но ради этих улыбок, тёплых слов, ради того, чтобы подарить людям ощущение, что они не одни.

С лёгкой улыбкой на лице Настя двинулась дальше по коридору. Проходя мимо ординаторской, она заметила своего старшего коллегу Ивана Сергеевича, склонившегося над стопкой бумаг.

— Иван Сергеевич! — окликнула она. — Надо обсудить наши сегодняшние анализы. Есть пара любопытных моментов.

— Настя, только не говори, что волчанка наконец-таки добралась и до нашей глубинки, — шутливо отозвался он, поднимая голову и поправляя очки.

— Нет-нет, на этот раз всё серьёзно, — ответила она, улыбаясь. — Хотя… если хотите, могу немного приукрасить для антуража.

— Давай без украшений, — хмыкнул он. — У нас и так хватает драматизма.

— О, это действительно интересно. — Настя рассмеялась. — Сейчас покажу.

Разговоры, шутки, обсуждения — всё это снова закрутило её в привычном ритме рабочего дня.

После обхода своих пациентов Настя заглянула к Виктору Васильевичу в кардиологию. В палате царила тишина, нарушаемая лишь мягким писком монитора, отслеживающего его пульс. Тусклый свет из окна падал на кровать, окрашивая всё вокруг в сероватые тона, создавая странное ощущение спокойствия и тревоги одновременно. Виктор выглядел чуть лучше, чем накануне: лицо было не таким бледным, дыхание ровнее, но его глаза всё ещё оставались затуманенными, будто он частично находился в другом измерении — в мире, где время шло медленнее.

— Здравствуйте, Виктор Васильевич, — мягко произнесла Настя, приближаясь и садясь на стул рядом с кроватью. — Как вы сегодня? Лучше спали?

— Настенька… — на его лице появилась слабая улыбка. — Вроде, живой пока. Ты опять пришла меня спасать?

— Мы вас обязательно вытащим, — уверенно сказала она, осторожно касаясь его руки. — Но вы тоже должны нам помочь. Побольше отдыхайте, хорошо?