Скрипнув, дверь распахнулась в ночь, и Настя сразу ощутила, как промозглый воздух ударил в лицо, пробрав до костей. Из машины вышли двое: крепкий мужчина в ветровке и тёплой жилетке, в руках — небольшой кейс с медицинским крестом, и второй — водитель, с усталым, но внимательным взглядом. Оба двигались спокойно, уверенно, как люди, привыкшие к таким вызовам.

— Вы за нами? — голос Насти прозвучал чуть хрипло от холода.

— От Матвея, — подтвердил водитель с кивком, после чего скользнул взглядом по домику.

Фельдшер не стал терять ни минуты:

— Где пациент?

— Внутри, — Настя повернулась и провела их по тёмному коридору, ведущему в спальню.

Глеб приоткрыл глаза, услышав шаги. Слабая улыбка скользнула по его губам, но лицо оставалось бледным. Он хрипло выдавил:

— Ого… сервис уровня люкс…

Настя тут же наклонилась к нему:

— Лежи. — Голос звучал твёрдо, почти властно.

Мужчины работали слаженно. Один держал Глеба за плечи, помогая подняться, другой ловко подхватил его под локоть и поясницу. Осторожно, без резких движений, они вывели его наружу и усадили в машину. Настя лишь следила, поражаясь их уверенности и скорости.

Она взглянула внутрь фургона — и не поверила глазам. Уазик был превращён в мобильную медчасть: пластиковые контейнеры с надписями на медицинских наклейках, реанимационное оборудование, аппараты для капельниц и профессиональные лампы на гибких креплениях.

Фельдшер уже быстро расставлял шприцы и флаконы.

— Обезболивающее и капельницу, чтобы снять нагрузку, — пояснил он Насте, как коллеге.

Настя кивнула, не сводя глаз с Глеба, который, казалось, постепенно начинал возвращаться в себя под действием уколов и тепла внутри уазика. Она следила за каждым его движением — за тем, как он чуть расслабил плечи и снова прикрыл глаза. Всё её существо было сосредоточено только на нём. На каждом вздохе, на слабом, но уже чуть увереннее звучащем голосе.

— Ну что, теперь меня можно и в космос, — промямлил он с натужной ухмылкой, глядя на капельницу и медицинские шприцы, которые фельдшер ловко убирал обратно в ящик.

Настя скрестила руки на груди, тяжело выдохнув:

— Если ты ещё раз решишь ловить пули животом, только космос тебя и спасёт. Я лично отправлю тебя туда первым рейсом, — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки.

— Обещаю, — тихо усмехнулся Глеб, — никаких трюков. Честно. — Его глаза стали мягче, почти тёплыми, и вдруг, чуть тише, без привычной иронии, он добавил: — Только… не бросай меня сейчас.

Настя замерла на секунду, словно этот короткий, искренний тон пронзил её. Она опустила руки и села ближе, не выдержав:

— Да никуда я не денусь, — устало вздохнула она, смотря ему в глаза. — Даже если захочу.

В этот момент в окне мигнул свет фар — на территорию въехала ещё одна машина. Невзрачный серый седан, будто бы ничем не выделяющийся на фоне ночного леса и мокрых дорожек. Из машины выбрался крепкий парень, лет тридцати с небольшим. Шаги его были уверенными, одежда — тёмной и неприметной. Приблизившись к фургону, он кивнул Насте и Глебу.

— Олег, — представился он коротко, не разжимая губ в улыбке.

Настя сдержанно кивнула.

— Всё сделаем тихо, — сказал он, глядя на неё уверенно и спокойно. — Следов вашего пребывания здесь не останется. Машину Глеба перегоню туда, где её никто не найдёт. Вы отдыхайте.

Настя с минуту молчала, всматриваясь в этого нового человека, стараясь уловить в нём хотя бы намёк на подвох, но ничего, кроме спокойной уверенности, в его лице не читалось. Тогда она решилась:

— Скажите… — голос стал тише. — Нападавших поймали?

Олег на секунду задержал взгляд на ней и, чуть приподняв бровь, ответил почти с улыбкой, но сухо:

— Матвей всё расскажет сам. Но вам сейчас лучше думать о другом.

Её внутренний голос, всё ещё напряжённый и полный тревоги, хотел задать ещё с десяток вопросов, но она сдержалась. Кивнула. Сердце в груди отбивало уже не панику, а что-то больше похожее на осторожную надежду.

Фельдшер поправил Глебу плед и жестом дал понять Насте, что пора ехать.

УАЗик тихо тронулся, колёса чуть скрипнули по мокрой земле. Настя, сидя рядом с Глебом, повернула голову и посмотрела в окно. Сквозь мутное стекло она провела взглядом по знакомым силуэтам деревьев, по крышам домиков, спрятавшихся в тени леса. Всё было будто в кино — промокшие стены, тихий шелест листвы, безлюдные тропинки. И только сейчас, когда они покидали это место, она поняла, как сильно благодарна этому лесу и этим скромным стенам за укрытие в самую трудную ночь.

— Прощай, бункер, — почти шепнула она себе.

Настя почувствовала, как рядом Глеб уловил её движение и слегка сжал её руку своей. Пальцы его были всё ещё слабыми, но тёплыми.

Она снова посмотрела на него и впервые за весь этот хаос — за эту гонку, выстрелы и долгие часы тревоги — позволила себе закрыть глаза и просто выдохнуть.

И за окнами машины медленно уносился прочь холодный, но спасший их лес.

После трассы, с её прямолинейной логикой скорости и расстояний, Петербург встречал не парадными видами и открыточными перспективами, а тем, чем он был на самом деле: серой, живой вязью улиц, где всё переплетено — прошлое и настоящее, усталость и упрямство, чужие жизни, текущие параллельно, не пересекаясь.

Асфальт блестел от дождя, отражая редкие фонари, которые тянулись вдоль дороги жёлтыми, чуть размытыми пятнами. Лужи ловили этот свет и дробили его, превращая в рябь, будто город дышал прямо под колёсами. Дома стояли плотно, плечом к плечу, тёмные, с редкими светящимися окнами, за которыми кто-то пил чай, ругался из-за немытой посуды, укладывал детей спать или просто смотрел в экран телефона, не подозревая, что в нескольких метрах от него в машине едут люди, у которых сегодня мир едва не развалился.

Дождь то усиливался, барабаня по крыше короткими, нервными очередями, то вдруг стихал, оставляя только тяжёлые капли, лениво стекавшие по стеклу. Дворники работали размеренно, почти нехотя, задавая движению ритм — монотонный, убаюкивающий, как дыхание большого, усталого зверя. Этот ритм почему-то действовал на Настю странно: одновременно успокаивал и усиливал тревогу, будто каждая пауза между взмахами могла оказаться последней.

Она сидела рядом с Глебом, чуть повернувшись к нему плечом, почти непроизвольно, словно телом могла удержать его здесь, в этом моменте, в этой машине, не дать снова выскользнуть — в темноту, в боль, в бессознательное, где она уже не сможет ничего контролировать. Её колено почти касалось его ноги, и это простое физическое ощущение почему-то было важнее любых слов.

Воздух в салоне был тяжёлым и вязким. Запахи смешались в странную, неприятную смесь: металл — холодный, почти острый; кровь — тёплая, с едва уловимой сладостью; лекарства — резкие, аптечные; мокрая одежда, пропитанная дождём и уличной сыростью. Этот запах въедался в горло, оставлял сухой, тревожный привкус, и Настя ловила себя на том, что дышит поверхностно, украдкой, словно боится вдохнуть глубже и тем самым признать, насколько ей на самом деле страшно.

Она знала этот страх. Он был ей знаком — не по книгам и не по кино, а по ночным дежурствам, по операционным, по реанимациям, где люди балансируют между «всё хорошо» и «мы сделали всё, что могли». Но сейчас этот страх был другим. Он был не профессиональным, не собранным, не рациональным. Он был липким, детским, почти стыдным, и от этого злил её ещё сильнее.

Глеб держался. Он всегда держался — так, будто мир обязан подстроиться под его внутреннюю устойчивость. Даже сейчас, с побледневшим лицом, с чуть заострившимися скулами и напряжённой линией губ, он умудрялся выглядеть собранным. Его движения были экономными, голос — ровным, и редкие реплики, которые он бросал, звучали почти лениво, будто всё происходящее — всего лишь досадное недоразумение, которое скоро забудется.