Он чуть повернул голову, когда машина резко притормозила на светофоре, и пробормотал, не открывая глаз:

— Ну что, доктор… — уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. — До морга не повезли. Уже успех.

Настя фыркнула, пряча страх за привычной иронией, как за щитом.

— Не спеши радоваться, больной, — сказала она, наклонившись к нему чуть ближе. — С твоим талантом наживать неприятности я бы вообще не делала далеко идущих выводов.

Он не ответил. То ли не счёл нужным, то ли препараты снова мягко, но настойчиво утянули его в дремоту. Его лицо расслабилось, напряжение в скулах ушло, дыхание стало глубже — ровное, но всё ещё осторожное, будто организм не до конца доверял собственному телу.

Настя автоматически включилась в режим контроля — тот самый, который вырабатывается годами и включается раньше мыслей. Она считала вдохи, отмечала паузы, следила за тем, как поднимается и опускается грудь, как меняется цвет кожи под рассеянным светом фонарей, как напрягаются мышцы челюсти при резком торможении. В голове, как заученная мантра, крутилась одна и та же мысль: угрозы нет, ранение поверхностное, показатели стабильны.

И всё же где-то глубже, под этим ровным слоем профессионального спокойствия, жила другая мысль — глупая, нелогичная, почти детская. Мысль о том, что если она отвернётся, если перестанет смотреть, если на секунду отпустит контроль, он может исчезнуть. Просто взять и выйти из её жизни так же внезапно, как когда-то уехал — без объяснений, без оглядки, оставив после себя только пустоту и вопросы.

Лиговский встретил их утренней пустотой. Той особенной, редкой тишиной, которая бывает только в местах, не рассчитанных на постоянное движение и чужой взгляд. Эта часть проспекта была не самой ходовой — не тот Петербург, где жизнь не останавливается ни глубокой ночью, ни на рассвете, независимо от времени года, где туристические маршруты перемешаны с шумом баров, а окна светятся до утра. Здесь город был другим. Не тем, который показывают на рекламных фотографиях, а тем, который живёт сам для себя: густым, насыщенным, немного суровым.

Дома стояли вплотную, окна глядели друг на друга без стеснения, словно соседи, давно знающие все чужие привычки и слабости. Фасады были разными. Где-то аккуратно отреставрированные, где-то с трещинами, потемневшими от времени и дождей, но вместе они создавали ощущение устойчивости, будто весь этот квартал держался не на бетоне и кирпиче, а на упрямстве и памяти. Воздух здесь был плотнее, тяжелее, с примесью сырости, старого камня и едва уловимого запаха чьей-то вечерней еды, доносившегося из приоткрытых форточек.

Настя смотрела в окно и ловила себя на том, что именно такая тишина всегда пугала её больше всего. Не резкая, не угрожающая — а спокойная, равнодушная. В ней было что-то окончательное, будто город заранее знал, чем всё закончится, и теперь просто наблюдал, не вмешиваясь.

Машина свернула во двор почти незаметно. Настя на миг прикрыла глаза и вот уже вместо дороги арка, затем глухие ворота, и странное ощущение, будто они съехали с общей карты города. Старые створки, потемневшие от времени, отозвались на электронный ключ без сопротивления, открываясь неожиданно быстро и послушно.

Двор-колодец встретил их тишиной ещё более плотной, чем на улице. Каменные стены поднимались вверх, замыкая пространство, отрезая звуки города. Здесь всё звучало иначе: шаги, шорох одежды, тихий хлопок дверцы машины. Свет падал сверху и из окон — мягкий, рассеянный, и Настя заметила, что двор очень ухожен: ровная плитка, чисто, ни случайного мусора, ни ощущения запущенности.

— Приехали, — коротко сказал кто-то спереди.

Дверь машины открылась, и холодный, влажный воздух двора сразу проник внутрь, касаясь кожи. Глеба выводили осторожно. Он попытался опереться сам — привычка держаться до последнего срабатывала даже сейчас, — но почти сразу сдался, позволив подхватить себя сопровождающим под руки.

Настя шла рядом, чувствуя, как после дороги и бессонной ночи ноги слегка подкашиваются. Это было неприятное, унизительное ощущение — тело давало слабину тогда, когда разум требовал собранности. Она сжала зубы, выпрямила спину и заставила себя идти ровно, будто усталость была чем-то посторонним, не имеющим к ней отношения.

Парадная встретила их светом и высотой. Пространство вверх тянулось сразу, без полумер — высокие потолки, широкие пролёты, каменные ступени, стертые тысячами шагов.

Пахло чистотой, холодным камнем и чем-то едва уловимо старым — не пылью, не затхлостью, а именно временем. Тем, которое не оседает слоями, а живёт в стенах, впитываясь в них десятилетиями.

Несмотря на поддержку, второй этаж дался Глебу тяжело. Его шаги стали короче, дыхание — заметно глубже. Он упрямо молчал, только сильнее сжимал челюсти, и Настя видела, как под кожей ходят мышцы.

— Зря они тут лифт не предусмотрели, — хрипло пробормотал он.

— Экономили на здоровье будущих героев, — отозвалась Настя. — Потерпи ещё чуть-чуть.

И действительно, прошло не более пары минут и они вошли в приоткрытую дверь квартиры на третьем этаже. Прихожая оказалась просторной и светлой: светлые стены, встроенный шкаф, скамья у стены — удобно поставить сумку, снять обувь, не суетясь.

Высокие потолки создавали ощущение воздуха, пространства, свободы движения. Свет скользил по стенам, ложился на пол широкими пятнами, не цепляясь за детали. Лишних вещей не было: ни декоративных мелочей, ни попыток создать уют искусственно. Пространство было современным, функциональным, почти безликим — и всё равно с тем самым петербургским налётом, который невозможно подделать.

Матвей стоял в глубине квартиры, ближе к гостиной. Настя увидела его впервые и сразу поняла — это человек, которому доверяют не потому, что он обаятельный, а потому что он устойчивый. Лет сорока, крепкий, с хорошо развитой мускулатурой, без показной силы. Лицо спокойное, словно выточенное из камня, взгляд внимательный, цепкий, но не давящий.

Матвей коротко кивнул Насте, без расспросов и приветственных формальностей, и тут же переключился на Глеба.

— Сюда, — сказал он негромко, указывая направление.

Глеба провели в спальню. Пространство там было таким же лаконичным, как и вся квартира: большая кровать с простым изголовьем, комод, пара тумбочек, нейтральные оттенки стен. Свет мягче, чем в коридоре, воздух прохладный.

Глеба уложили осторожно. Он попытался что-то сказать, явно собираясь пошутить, но ограничился коротким выдохом и закрыл глаза. Сил на реплики уже не осталось.

Сопровождавший их медик сразу взялся за дело. Настя стояла сбоку и, сама того не желая, начала отслеживать каждое движение: как он надевает перчатки, как проверяет повязку, как осматривает рану. Это происходило почти на уровне рефлексов.

Рана выглядела ровно так, как она и ожидала. Неприятная, болезненная, но без скрытых сюрпризов, и тревожных признаков. Медик работал аккуратно, уверенно, без суеты, и Настя заставила себя не вмешиваться, не подсказывать, не перехватывать процесс. Просто стояла рядом, сжав пальцы в замок, и смотрела, как вновь накладывают повязку и вкалывают Глебу обезболивающее.

— Спасибо, товарищи, — пробормотал он. — Сервис, конечно, так себе… но я не привередливый.

Настя машинально поправила край простыни.

— Да уж, не Калифорния, — сказала она устало. — Ни частной клиники, ни океана за окном. Постарайся смириться с этим и поспать.

— Уже, — отозвался он и прикрыл глаза.

Сон накрыл его почти сразу — без переходов, резко. Дыхание стало ровнее, плечи расслабились. Настя осталась рядом, хотя понимала, что необходимости в этом уже нет. Проверила пульс, дыхание, ещё раз убедилась, что всё стабильно. Никаких тревожных признаков. Только после этого позволила себе выдохнуть.

Когда она вышла из спальни, их ночных сопровождающих уже не было. Видимо, уехали сна другое важное задание. Хорошие ребята. Настя только сейчас поймала себя на том, что толком их даже не поблагодарила — всё происходило как в тумане, на автомате, сквозь усталость и напряжение. Надо будет потом это сделать, обязательно.